Category: семья

Category was added automatically. Read all entries about "семья".

Выступление Елены Ляпиной на открытии выставки рисунков Матери Марии (Кузьминой-Караваевой).

Публикую по просьбе ув. Никиты Игоревича Кривошеина у себя в ЖЖ.

Выступление Елены Ляпиной на открытии выставки

Спасибо за предоставленную возможность рассказать о том, как рисунки Матери Марии попали в нашу семью и о том долгом пути, который пришлось пройти, прежде чем они обрели своё место пребывания в музее Анны Ахматовой и будут сохранены для будущих поколений.

Мой прадедушка Александр Павлович Омельченко в 1897 году окончил медицинский факультет Московского университета и в дальнейшем был довольно известным врачом психиатром в Петербурге.
Круг общения
Александра Павловича был чрезвычайно широк. Он был не только врачом, но и известным лектором, затрагивающим темы психологии, семьи, искусства, литературы и т. д. Поэтому, ничего удивительного не было в том, что через общих знакомых семьи Омельченко Елизавета Юрьевна Кузьмина-Караваева летом 1917 года пригласила погостить в
свое имение Джемете под Анапой троих детей Александра Павловича: Марию Александровну ( в дальнейшем это моя бабушка, ее старшую Елену и младшего брата Андрея). Вот что писала в своих воспоминаниях Елена Александровна:

"Елизавета Юрьевна любила рисовать. Рисовала она иногда при нас, в
столовой, красками. Почти не пользуясь при этом карандашными набросками, рисовала в основном что-то на излюбленные ею библейские темы. Рисунки свои она потом охотно дарила нам. И они нам очень нравились. Иногда она вырезала из тонкого картона удивительные миниатюрные силуэты, также без предварительного карандашного рисунка. Мы зачарованно смотрели на это, как на чудо.

Незадолго до отъезда из Джемете Елизавета Юрьевна подарила нам свою рукопись о Мельмоте. и папку с её рисунками. Тут же при нас она написала на полях эпиграф:

«В полной уверенности, что близко время
Мельмоту прилетать и
искушать нас одним
только большим обещанием, и
с сомнением

неужели никто не
согласится быть искушенным»

Вот так рисунки Кузьминой Караваевой-матери Марии оказались в нашей семье. Начались страшные годы разрухи и гражданской войны. У Александра Павловича хранился набор хирургических инструментов, с дарственной табличкой от Сергея Юльевича Витте. Посчитав, что находка этих инструментов при внезапном обыске может стоить жизни семье, ночью этот набор был выброшен в речку Карповку. Но никогда рисунки не покидали рабочего стола Александра Павловича.Жуткие условия блокады: холод и влажность не оказали никакого отрицательного влияния на рисунки. Они практически такие же как и 100 лет назад.

В дальнейшем рисунки были разделены поровну между двумя сёстрами Еленой Александровной и Марией Александровной. Это были два человека с абсолютно разными характерами, взглядами на жизнь. Елена Александровна считала, что рисунки нужно отдать в музей, а Мария Александрована была в то время категорически против. И вот часть коллекции Елена Александровна передала в Русский музей. О приобретении этих рисунков написана статья в книге Академии наук СССР "Памятники культуры. Новые открытия. Письменность, искусство, археология. Ежегодник 1987 год." статья называется "Неизвестные рисунки Е.Ю. Кузьминой Караваевой", там же публикуется довольно много фотографий рисунков.

А та часть коллекции, которая осталась у Марии Александровны,после её ухода из жизни в 1986 году стала храниться уже в семье моей мамы. Очень долгое время мы не думали о дальнейшей судьбе рисунков, пока не пришло понимание того, что это не должно храниться на полке дома, нужно, чтобы все желающие могли видеть эти рисунки. С чего начать, к кому обращаться мы не знали. И вот в дальнейшем уже нас вела рука провидения. Мой сын начал активно искать информацию о Матери Марии. Прошла выставка в Пушкинском доме, вышла книга К.И. Кривошеиной "Красота Спасающая" и нам удалось выйти на контакт с Ксенией Игоревной Кривошеиной. Мама написала ей письмо, которое целиком приведено в предисловии к книге "Мать Мария святая наших дней".

Вот большой отрывок из этого письма

"Пришло время революции, разрухи, репрессии. Видимо опасаясь за судьбу своих детей и меня, Александр Павлович никогда не говорил о хранящихся у него в кабинете рисунках матери Марии. Было большим мужеством в годы гонения на церковь хранить дома рисунки на библейские темы. Кабинет моего дедушки был всегда в полном моем распоряжении, я могла брать и читать что угодно, единственным неприкосновенным местом для меня и всей семьи был письменный стол, где хранились документы и рукописи. В 1935 году был репрессирован мой отец (искусствовед). В любой момент к нам могли прийти с обыском, тем удивительнее, что рисунки матери Марии остались не потревоженными. Началась война, все блокаду Александр Павлович работал в Ленинграде, несмотря на страшный холод, ни книг, ни рукописи, ни картины не были сожжены. Однажды во время войны, осколки от разорвавшегося снаряда, попали в комнату моего дедушки, стол, в котором хранились рисунки матери Марии, остался не поврежденным.

Я убеждена, что вся наша семья осталась в живых и перенесла войну, благодаря Дару полученному нашей семьёй от матери Марии и который нам удалось чудом сохранить!

Вот так эта папка с рисунками дожила до 1953 года в столе Александра Павловича Омельченко. Только после его смерти моя мама рассказала мне об истории их появления в нашей семье. До 1977 года мы не рассказывали никому о находящихся у нас работах матери Марии. В том же семьдесят седьмом году Елена Александровна решила отдать часть коллекции в Русский музей. Моя мама и я были в то время против этого, мы считали, что реликвия должна оставаться в семье. Сейчас я понимаю, что передача части рисунков Русскому музею была единственно правильным решением, но отдать все рисунки мы были категорически против. Оставшиеся у нас рисунки не были никому показаны. В 87-88 годах я и моя дочь пытались заинтересовать Русскую православную церковь рисунками матери Марии, но интереса это не вызвало.

В 2002 году начала зреть мысль, что нельзя хранить такое достояние дома. Прочитав книгу К. И. Кривошеиной «Красота спасающая», мы еще более убедились в этом. Теперь уже мой внук Всеволод занялся поисками путей, дающих возможность показать России эту ценную реликвию. Мы надеемся на Вашу помощь."

Я прочитала вам большой и наиболее интересный отрывок из письма моей мамы.

Ксения Игоревна сразу откликнулась на это письмо. Конечно, работы должны были остаться в России. Много времени и сил потребовалось для того, чтобы рисунки оказались в достойном месте. И вот о рисунках узнала Нина Ивановна Попова и как и обещала сделала всё, чтобы рисунки оказались в музее Анны Ахматовой.

Я благодарю Нину Ивановну Попову за содействие и энергию, которую она проявила, чтобы рисунки матери Марии заняли достойное место в музее Анны Ахматовой.

Памяти актера Алексея Девотченко. Его открытое письмо актеру и режиссеру Владимиру Меньшову.

«Если сегодня поинтересуешься у ветерана диссидентского движения: «За что ты ненавидел советскую власть?», то едва ли дождешься внятного ответа. Все сведется к дефициту колбасы и острому желанию смотаться за рубеж»...

Это слова режиссера Владимира Меньшова, юбилей которого широко отмечается ныне...

Весь этот текст имеется на «Гранях»...

Кому интересно – может прочесть целиком...

Владимир Валентинович, я (хоть и не являюсь «ветераном диссидентского движения») попробую дать Вам «внятный ответ», которого Вы никак не могли дождаться.

Так вот.

Ненависть или любовь к советской власти в большинстве случаев – вопрос генетический. Я, к счастью, очень хорошо знаю (и все время продолжаю узнавать) историю своей семьи. До «революции», после оной, до и после войны и так далее.

Мой прадед был уездным врачом в небольшом городке под Петербургом-Петроградом.

Называется этот город Луга. (Ужасная рифма с Луга-нском, но ничего не поделаешь...)

У него была своя небольшая усадьба в предместье городка, он много работал, ездил на вызовы к больным (в том числе и будущим представителям Вашего любимого гегемона – пролетариата), принимал у себя...

В 1918 году он скончался.

Слава Богу, – не расстреляли, скончался в результате несчастного случая. Усадьбу сожгли. Его же бывшие пациенты – прадеды нынешних гиркиных-стрелковых-пономаревых и прочих «народных» начальников. Как же – огромный дом, сад, почти что парк! – богатая буржуйская сволочь!

Стоит заметить, что никаких «богатств» у моей семьи не было. Просто к ВРАЧАМ и их семьям ТОГДА отношение было совсем другим...

По счастью, сразу же после его гибели моя семья перебралась в Петроград и не была уничтожена мирными «повстанцами».
Она разместилась в давно купленной квартире на Невском – опять-таки, не роскошной и барской, а обычной для дворян среднего достатка квартире. Стали жить...

Прабабушка пошла преподавать в Школу Рабочей Молодежи иностранные языки, благо знала их в достаточном количестве.
Бабушка поступила в консерваторию, её сестра (моя двоюродная бабушка) стала трудиться в какой-то редакции советской газеты корректором. Всё шло худо-бедно.

Но через какое-то время (начало 20-х годов) мою бабушку из консерватории отчислили.

Ну, в связи с «чисткой» всероссийского масштаба, мол, рабочим и крестьянам надо на пианинах учиться, а вам, буржуям, работать. И бабушка тоже пошла работать в школу. Преподавать всё те же иностранные языки – немецкий, польский, французский...

Еще прошло какое-то время.

Ту мою двоюродную бабушку, бабушку Лилю, арестовали и посадили. Мужа её и сажать не стали – сразу расстреляли. (Только лишь лет 20 назад выяснилось, что расстрелян он был на Левашовской пустоши под Ленинградом, так что хоть есть место, куда можно приезжать изредка с цветами и свечами...).

В короткий пересменок между деятельностью Ежова и Берии (а был такой перерывчик) бабушку Лилю выпустили из «Крестов», но сама она (вместе с детьми) не имела права оставаться в Ленинграде и была выслана в некий город Семёнов горьковской области.

Даже не в Горький.

И наша семья распалась.

И не на долгие годы, а навсегда. И умерла бабушка Лиля в том же славном, неведомом городе Семенове...

Не буду описывать войну, эвакуацию, возвращение в разоренную квартиру (удивительно, что пианино не сожгли на дрова!!!! Рояль – сожгли, а пианино почему-то не тронули...), дальнейшие мыкания по инстанциям в связи с «уплотнением»...

Пока вся семья жила в количестве 10 человек в 3-х комнатной квартире (буржуи-эксплуататоры, да?), нас не трогали.

Теперь же, когда семья сократилась вдвое, сам советский Бог велел. И наша квартира стала коммуналкой.

Я помню водопроводчика дядю Петю, хронического алкоголика, который каждый день нещадно избивал свою жену и маленькую дочку, я помню и некую жилицу по имени Тамара, вопли которой раздавались постоянно.

«Ты мне, сволочь, нервы не мотаааааааааааааааааай!!!!!!!!!» визжала она своему супругу. Ее визги почти каждый вечер раздавались и в нашем длинном коммунальном коридоре, когда эта самая Тамара, идя с кухни и неся какую-нибудь снедь, натыкалась на крысу. Да, у нас жили, были, жили-были крысы. В нашем доме располагался Кавказский ресторан, ну, и соответственно, крыс просто по определению не могло не быть...

Кстати, этот же Кавказский ресторан и лишил нас в дальнейшем наших законных «метров».

Он пошел «на расширение», прилегающие к нему флигели и постройки – на «капремонт» и в конце концов мы оказались у черта на рогах, а именно – на Гражданке (есть такой район на севере города). Из нашего дома уцелел лишь какой-то древний старичок, размахивавший ордером на комнату. Ордер был подписан Ульяновым-Лениным. Трогать его боялись, но потом, думаю, куда-то да сплавили – не мог же он один жить в доме, где идет капремонт...

Был бы буржуй! Теперь, кстати, в этом доме магазин «Стокманн» или что-то в этом роде, напротив Дома Книги, по стороне Казанского собора.

Как Вы думаете, Владимир Валентинович, могу ли я «любить» советскую власть после всего того, что она сделала с моей семьей?

Во-первых, она ее уничтожила (часть – в прямом, часть – в переносном смысле).

Во-вторых, она лишила возможности моей чудом уцелевшей бабушке получить музыкальное образование, о котором та мечтала с детства, с гимназии...

В-третьих, каждое утро, уходя в школу, я слышал шёпот бабушки: «Алёшенька, только никому не рассказывай... Про имение, про усадьбу... Запомнил? Ни-ко-му».

Как Вы думаете, 7-летнему мальчику такие «напутствия» были в радость? Разумеется, я никому ничего никогда не рассказывал...

В-четвертых, еще в 20-х годах вся моя семья вынуждена была отказаться от нескольких букв в фамилии.

Фамилия была польская (по прабабушкиной линии все – поляки), а «белополяки» в то время восторга у ваших любимцев не вызывали...

В-пятых...

Впрочем, я не буду живописать свои личные (еще детские) переживания, свою «службу» (четырежды, два-три-десять раз четырежды закавыченную) в советской армии – этом смрадном, криминальном и развратном образовании. И так далее, и так далее, и так далее...

Если Вы обратили внимание, то мою семью (а, значит, и меня, ибо я отождествляю себя с ней во все времена) всегда ставили перед фактом происходящего или уже произошедшего.

Усадьбу – сожгли. Дедушку Толю – расстреляли. Бабушку Лилю – посадили. Потом – выслали. Вы – уплотняетесь. Ваш дом идёт на капремонт, а вы – уезжаете на Гражданку. Тов. Девотченко – Вы идёте служить в армию. И т.д.

Кстати, Владимир Валентинович, об армии.

Вы, как режиссер, не можете не знать, что в театральный институт поступают не абы к кому, а ко вполне определенному педагогу, мастеру. И я вспоминаю красную потную рожу какого-то «комиссара» в военкомате: «А кто это такой – Кацман? Чо, других педагогов нет? Через 2 года восстановишься в институте – закончишь!». Понятное дело, что объяснять что-нибудь этой нетрезвой скотине в офицерской (советской, Вашей любимой советской офицерской) форме было бессмысленно...

Я попробовал дать Вам внятный ответ...

Не знаю, устроит он Вас или нет, скорее всего – нет, ну да и Бог с ним, как говорится...

Великий Иосиф Бродский сказал, что самая главная трагедия нашей страны – это колоссальное неуважение человека к человеку.

Я бы от себя добавил – колоссальное равнодушие, граничащее с ненавистью...

Странное сочетание, конечно, но к нашему обществу вполне применимое. Моя семья (а стало быть, и я) испытала это на себе в полной мере.

Насчет колбасы и желания «свалить» на Запад...

Вы знаете, моих близких всегда меньше всего волновала проблема что-то «достать», за чем-то «отстоять» и так далее. Мои успехи (и неуспехи) в образовании беспокоили их куда больше...

Уехать из страны никто никогда и не думал.

Даже в 18-м году. Во-первых, повторюсь, это могли позволить себе по-настоящему богатые люди. Или очень знаменитые. На весь мир. Мы к таким не относились. Да честно признаться, и не думали, что вы – надолго. Ошиблись...

Оказалось – навсегда...(((((

P.S. Да, и не подумайте, что я так кичусь своим дворянским происхождением.

Это не так. Дворянской крови во мне – лишь наполовину. Мой отец (и все родственники по его линии) – донское казачество. Но это уже совсем другая история...

Спасибо за внимание.

Алексей Девотченко, актер театра и кино           http://www.aboutru.com/2014/09/9223/

"Расстрел... с репресс. семьи" (Из репрессивной деятельности военных трибуналов в годы войны).

Любопытное дело хранится в базе данных "Мемориала", посвященного жертвам Великого отечественной войны. Рекомендую полистать по ссылке. Это сводка приговоров военного трибунала 23 Армии за первую половину 1942 г. За что именно приговоры - не указано, но очевидно судили предполагаемых дезертиров, своих же красноармейцев. Большинство из них приговаривалось к расстрелу, реже - к 10 годам лагерей. Судебная деятельность военных трибуналов в годы войны еще ждет своего беспристрастного исследователя, но вот какая интересная деталь прослеживается в этих приговорах. Очень часто трибуналы наказывали не только самих дезертиров, но - в случае, если их расстреливали, - то их СЕМЬИ. Часто встречается наряду с записью наказания "расстрел" - "с репресс. семьи". Встречается и редакционные отличия - "семью репрес.", "семью подвергнуть репрессии"...По крайней мере, репрессии членов семей дезертиров в годы войны должны проходить по разряду политических репрессий. С репрессивной деятельностью самих трибуналов по отношению к красноармейцам тоже надо разбираться...
http://www.obd-memorial.ru/html/info.htm?id=50589094&page=1

"Бейте по голове!" Л.П. Берия и жена советского "Президента".

Лорбергlorberg_ei
В дополнение к материалу моего Журнала о судьбе супруги многолетнего и верного сталинского соратника, председателя Президиума Верховного Совета СССР Михаила Ивановича Калинина, - Екатерины Ивановны Калининой, - той самой, по докладу которой была отклонена кассационная жалоба моего прадеда Иннокентия Ивановича Вениаминова в мае 1937 г. на неправосудный приговор Арзамасского "суда".
Материал об этом см. здесь:
http://igorkurl.livejournal.com/207458.html

Теперь обпубликованы ее показания на допросе от 11 декабря 1953 г. о том, как тов. Берия участвовал в ее допросе в Лефортовской тюрьме.

"Примерно числа 10 декабря 1938 года меня неожиданно перевели в Лефортовскую тюрьму, хотя до этого следователь-женщина неоднократно меня запугивала тем, что мне создадут такие условия, что я начну говорить так, как нужно. Меня поместили в Лефортовской тюрьме в одиночную камеру и в первую же ночь опять вызвали на допрос. Допрос стал производить Берия и следователь-жен-щина, которая отрекомендовала мне его как «командующего». Свой разговор Берия начал с того, что стал называть меня шпионкой, старым провокатором и требовать показаний — с кем я работала и в пользу какого государства занималась предательством. Я продолжала говорить, что ни в чем не виновата и ничего плохого для своего государства не делала. После этого Бария обратился к следователю и предложил ей избить меня. Эта женщина стала мне наносить удары кулаком, а Берия ей подсказывал «бейте по голове». В результате побоев по лицу, голове я стала терять сознание. Берия дал мне в стакане воды и продолжал требовать, чтобы я признавалась в шпионаже. Несмотря на все это, таких показаний я дать не могла, после чего Берия вызвал двух сотрудников и сказал «ведите ее туда». Меня эти лица притащили под руки через двор в какой-то глубокий подвал, где меня неизвестная женщина раздела, сняла с ног ботинки, чулки и оставила в одной сорочке. В этом подвале было очень сыро и холодно. Сколько я пробыла в таких условиях, не помню, но через некоторое время мне принесли снятую ранее одежду, обувь, предложили одеться, а затем привели в кабинет, где находился следователь Иванов, допрашивавший меня во внутренней тюрьме. В этот раз Иванов заявил, что будет меня изобличать на очной ставке. Затем в кабинет завели известную мне женщину — Остроумову Валентину Петровну, которая также была арестована, но по какому делу — мне неизвестно. До ареста Остроумова бывала в нашей квартире как знакомая. Ранее она работала у Михаила Ивановича в секретариате стенографисткой и иногда выезжала с ним в командировки. Она также бывала в квартирах и других руководителей партии и правительства. Когда ее ввели, сразу поразил ее измученный вид и какие-то ненормальные, остановившиеся глаза, которыми она смотрела, но казалось, что ничего не видела. Иванов предложил Остроумовой повторить то, что она якобы раньше показывала на следствии. Она как-то машинально и совершенно безразлично стала говорить, что якобы однажды в нашей квартире, в столовой, сошлись я, она, члены нашей семьи и проживавший с нами в смежной квартире Авель Енукидзе и сообща осуждали решения партии и правительства о колхозном строительстве.

На этом очная ставка и закончилась. Остроумову увели, и никакого протокола составлено не было, а следователь Иванов сделал себе какие-то заметки на бумаге.

После этой очной ставки, когда Иванов прямо мне заявил, что меня скорее сгноят, а не освободят из-под стражи, у меня создалось очень тяжелое, беспросветное положение. Хотя я и знала, что Остроумова говорит неправду, но чувствовала, что и эта ложь может оказаться для Берия достаточной для того, чтобы загубить мою семью, не говоря уже обо мне. С другой стороны, я не могла мириться с тем, что, будучи невиновной, погибну, ничем не смогу оправдаться и в глазах своих родных останусь врагом и причиной их несчастий. Я решила во имя родных мне людей оговорить только себя в надежде, оказавшись в лагерях, там найти пути для сообщения о самооговоре и своей невиновности. С этой целью я и согласилась подписать показания о том, что разговоры, о которых говорила Остроумова, якобы имели место, но не в присутствии членов моей семьи, а велись только мной, осужденным в то время Енукидзе, моим знакомым Герчиковым, впоследствии умершим, еще одной знакомой — Моношниковой (которую, кстати сказать, по этому поводу никто не допрашивал). Такие показания, видимо, удовлетворили следствие, и скоро мое дело было направлено для рассмотрения в Военную коллегию Верховного суда СССР. Дело рассматривалось там же, в тюрьме, в вызове защитника мне было отказано, и, боясь снова попасть в руки тех же лиц, я подтвердила свои показания, которые подписала на следствии. После осуждения меня к 15 г[одам] лишения свободы, меня перевели для отправки в лагерь в пересыльную тюрьму, но оттуда вскоре опять возвратили во внутреннюю тюрьму. Здесь меня опять стали допрашивать новые следователи, и эти допросы продолжались примерно в течение года...."

Полностью здесь: http://istmat.info/node/22292

Сведения о семейном положении лагерных «подельников» И.И. Вениаминова. 1937 г.


сканирование0006оСправка о ребилитации мой бабушки Марины Иннокентьевны Курляндской (урожд. Вениаминовой) от Генеральной Прокуратуры РФ от 31 августа 2001 г., - о том, что она  «как оставшаяся в несовершеннолетнем возрасте без попечения отца, необоснованно репрессированного по политическим мотивам, признана подвергшейся политической репрессии и реабилитирована».

 

Одним из самых чудовищных преступлений советского режима было не только уничтожение миллионов невиновных людей, но и многомиллионное ОСИРОТЛИВАНИЕ их детей, насильственное ОБЕССЕМЕИВАНИЕ.

У проходивших по последнему (расстрельному) делу моего прадеда Иннокентия Ивановича Вениаминова в Орлово-Розовском пункте Сиблага ноября-декабря 1937 г.  у большинства приговоренных имелись семьи с детьми (их количество колеблется от одного до девяти человек),  - в том числе такие, которые остались в годы их ареста малолетними или несовершеннолетними. Сведения о таких семьях имеются в лагерных учетно-статистических карточках репрессированных и в протоколах их допросов. 

Таким предстоит ответ на этот вопрос в УСК моего прадеда:

 сканирование0003ад

«Семейное положение: а) женат, б) холост, в) вдов, г) разведен, д) замужем, е) вдова, ж) девица.

Дочь Анна Иннокентиевна, гор. Москва, первый Мещанский переулок, д. 31, кв. 2.

г. Москва, первый Мещанский переулок, д. 31, кв. 2.

(Пропущено о второй дочери И.И. Вениаминова – Марине, жившей до замужества в 1936 году по тому же адресу – И.К.)»

Дочери Анна и Марина фигурируют и в единственном (и последнем) допросе И.И. Вениаминова от 29 ноября 1937 г. по этому делу.  В графе «Состав семьи» содержится следующий ответ:

"Дочь Лев Анна 23 лет - домохозяйка, дочь - Курляндская Марина, 21 г., учится в институте связи. Обе проживают в г. Москве, брат Сергей Вениаминович (так в тексте, правильно "Вениаминов" – И.К.) проживает в гор. Астрахани». (Л. 185.).

Анна Иннокентьевна носила тогда фамилию Лев по своему первому мужу, во втором своем замужестве она стала Тауэр, о репрессии в 1938 г. С.И. Вениаминова см. материалы в наст. изд.  Мать Марины и Анны Екатерина Николаевна (урожд. Иванова) с начала 1930-х гг. после отправки И.И. в ссылку по первому делу развелась с ним.

Неотправленные письма дочерям были (или их черновики), скорее всего, были найдены и при обыске И.И. в лагере, сопутствовавшем его последнему аресту. На допросе И.И. вынудили сказать по этому поводу следующее: «С целью установки связей со знакомыми в Москве и Ленинграде мной были написаны письма дочерям Анне и Марине с просьбой установить точные адреса моих знакомых и сообщить мне для установления с ними связи». (Л. 189). Имелись в виду, разумеется, «заговорщические» связи, которые Вениаминов стремился установить «по заданию Пудченко». Скорее всего, мой прадед в этих письмах действительно пытался установить какие-то связи со своими бывшими знакомыми, спрашивал дочерей об их координатах, - ведь выйти на волю он должен был через год,  в УСК его конец срока был обозначен как 17 декабря 1938 г.  Но следствие всё, в т.ч. любые родственные и дружеские связи и отношения между людьми, интерпретировало как «заговор» и вкладывало эти свои версии в уста измученных избиениями и пытками узников.

Посмотрим  как с членами семьи обстоит у других его 20-ти «подельнков».

(Об особенностях их биографий и дел см. материал в моем блоге http://igorkurl.livejournal.com/226818.html)

А.А. Степанов - только «женат, имеет сына», Н.В. Николаев – ничего, А.А. Пудченко (один из немногих, привлеченных по этому делу, кто имел высшее образование – окончил физико-механический институт, где не указано, арестован был не в Орлово-Розовском, а в Актюбинском пункте Сиблага, и «приобщен» к Орлово-Розовскому делу),  - «Есть жена Мария Георгиевна, преподаватель в Свердловске» (про Пудченко тоже сказано, что он «педагог», значит супруги были коллегами), В.Ф. Калинин - «сын Василий, дочери Мария и Нина» (о супруге  ничего не говорится, вероятно дети были на его иждивении и остались после ареста кормильца круглыми сиротами, что не было редкостью в те времена). П.И. Козлов (крестьянин – «кулак») – «дочь Анастасия, сыновья Борис и Иван».

Как и в изложенном выше случае с моим прадедом, родственники П.И. Козлова, по фантазии следствия, должны были быть использованы для установления им «заговорщических» связей с волей. На допросе он сказал по этому поводу, что А.А. Степанов дал ему, как бывшему ссыльному кулаку, задание  восстановить связи со спецпересленцами, работающими в Асиновском руднике. В нужный момент он должен был отправиться в Асиновку, поднять кулаков и разрушить угольный рудник. Для установления такой связи он мог использовать родственников, приезжавших к нему на свидания. Но выполнить это не смог, потому что до момента ареста из родственников к нему никто не приехал (Л. 17.). В последнем случае имеется в виду последний арест Козлова в лагере.   

А.А. Адамович (полковник) – «жена Евдокия Касьяновна» (о детях ничего не сообщается).  В отношении архиепископа Иннокентия (Летяева) сведений о родственниках не содержится. Епископ Дометиан (Горхов) – Д.В. Горохов.  Про его семейное положение сообщается: "Сестра Нина Васильевна 65 лет. г. Рязань, ул. Подгорная, д 33." Протоиерей А.К. Литвинцев – «Жена Вера Александровна, 8 человек детей» И указано последнее место жительства семьи  «ст. Ксеньевка Амурской ж/д». Очевидно многодетная семья арестованного настоятеля собора г. Нерчинска и имевшего там собственный дом была туда сослана (в глухомань) вскоре после ареста главы-кормильца. Иерей Д.И. Богоявленский – «жена Ольга Васильевна, 45 лет, дети Надежда 18 лет, Вера 12 лет, г. Тамбов, точного адреса не знаю». Иерей А.А. Ильинский – «жена Александра Ивановна 48 лет, дети Ольга 14 лет, Борис 17 лет, Николай 21 год. Место жительства г. Тула, ул. Мопра, д. 12Протоиерей П.И. Пихтовников – «Жена Мария Викторовна проживает в с. Богородском Озерского рна Свердловской обл. Дети Владимир 21 г., Александр 19 лет, Леоинд 16 лет, Глеб 15 лет, Лидия 14 лет, Сергей 10 лет, Георгий 7 лет, Людмила 3 лет, Борис 1 года."  (То есть у батюшки осталось 9 детей от 1 до 21 лет). В.А. Лунев - Жена Елена Ивановна 36 л., дочь Елена 18 л., А.Н. Сахаров – «Жена Ольга Федоровна, Киев, ул. Воровского, 22 кв. 13» А.Г. Лазарев -  «Жена Юлия Михайловна, 1891 г.р., (работает) лекпомом на заводе "Свет шахтера" в Харькове, дочь Мария 14 лет, 6 школа, братья Николай (белый офицер деникинской армии), Иван и Федор эмигрировали за границу и проживают в Чехословакии». Адрес проживания семьи указан отдельно: «г. Харьков, ул. К. Либкнехта, д.3, кв. 8.». А вот за эмигрантов-братьев А.Г. Лазареву пришлось на допросе отвечать особо:

 «Вопрос. Имеете ли вы родственников за границей и поддерживаете ли вы с ними связь?

Ответ. Во время пребывания на территории Украины Деникинской армии вступили в эту армию мои братья Иван, Федор и Николай. Последний служил в армии Деникина офицером. Все три брата после разгрома Деникина эмигрировали за границу в Чехословакию, где и поживают до настоящего времени. С  ними переписывается моя мать. В 1933 г. я также имел письменную связь с братом Николаем». (Л. 48).

Контакты с нежелательными родственниками, - тем более, служившими в белых армиях и эмигрантами, - всегда жесточайшим образом преследовались советским режимом. Что уж говорить о следствии 1937 г., на котором все подобные обстоятельства являлись безусловными криминальными, все было подчинено задаче – подвести обвиняемого под расстрел.

Б.А. Невежин. О семейном положении сказано: «Холост, братья и сестры умерли». И.Г. Рыбаков - «Жена Екатерина Федоровна Тихомирова, 50 лет, дочь Вера 26 лет, (место жительства)  г. Туринск, Свердловская, 26, Свердловская область». П.П. Краюшкин – «Жена Анна Ивановна 36 лет, дети Сергей 10 лет, Александр 6 лет, Геннадий 10 лет. (место жительства)  с. Алексеевское того же района, ТАССР». А.П. Адаскевич – «Жена Мария Васильевна, 36 лет, дети сын Юрий 10 лет, дочь Любовь 14 лет, проживают – г. Днепропетровск, поселок Сахалин, Белостатская улица, д. № 24.» В.П. Рыжков – «Жена Федора 38 лет. Не знает местожительства».