December 27th, 2017

Историк Адриан Селин о выставке «Россия - моя история» в Санкт-Петербурге. Критика.


Адриан Селин, старший научный сотрудник центра исторических исследований НИУ ВШЭ в Санкт-Петербурге:

«Открывшийся Петербурге исторический парк «Россия — моя история» уже успел вызвать ажиотаж у горожан (в течение первой недели работы парк принял более 20 тыс. посетителей — ред.). Популярность такого рода проектов вызывает сложные чувства, от возмущения до ощущения проигрыша. И дело не только в отсутствии профессионального исторического образования у авторов проекта, о чем свидетельствует множество ошибок, которые не мог бы себе позволить и студент. Главная проблема проекта — это бескомпромиссная подача материалов, его идеологическая ангажированность, акцентирование одних фактов и замалчивание других.

Сын за отца не отвечает


Есть ощущение небрежности при подготовке отдельных разделов. Конечно же, проще всего обнаружить эту небрежность в тех зонах, где рассматриваются вопросы моей узкой специализации (XVI—XVII). Это, вроде бы, мелочи, но видно, что такие ошибки проистекают из простой халтуры — по-моему, люди поискали что-то в «Википедии», и вот, вместо шведского военачальника Якоба Делагарди, в статье, посвященной заключению Столбовского мира 1617 года, поместили изображение его отца, Понтуса Делагарди.

Комично упоминание о каком-то «заведении» писцовых книг в 1620 году: прежде всего, простому зрителю неясно, что это, с другой стороны, специалисту очевидно, что такие памятники появились в конце XV в. Очень странен текст об образовании некого «Иноземного приказа» в 1624 году. Что здесь имеется в виду, «Иноземский» (он же «Панский») приказ, или даже Посольский приказ, понять невозможно, но оба эти приказа появились еще в XVI веке. Не поддается пониманию и то, почему говорится об установлении дипломатических отношений с Англией, Голландией, Швецией, Данией, Османской империей в 1620-1640 годах. Даже если считать (хотя сейчас это маргинальная точка зрения), что в 1613 году Московское государство было переучреждено, то посольства в эти государства были отправлены сильно раньше. А первые посольства из Москвы — в XV—XVI вв.

Это «наша» земля

Но пугают не фактические ошибки. Их легко поправить. Совершенно невозможно исправить архаичное отношение к прошлому, к его изучению. Очевидно вульгарное «постевразийство» авторов концепции выставки: история Руси — Московского государства — России преподается с одной стороны в духе «особого пути», «осажденной крепости», с другой стороны — в гармонии с Востоком и в противостоянии Западу. Хорошо заметна также конспирология: враги все время стремятся развалить (Русь? Московское царство? Российскую империю? СССР?), с чем существующей власти все время приходится бороться.

Явно авторам не удались те разделы, которые даже для них кажутся дискуссионными (к примеру, Литва и Москва в XV в., противостояние красных и белых в Гражданской войне начала ХХ в.). Центральная власть и интересы государства везде предстают либо во всем правыми, либо подверженными иноземному влиянию — и неправыми в связи с этим. Альтернативные оценки значения исторических событий остаются за пределами экспозиции. Претенденты на престол 1610-х годов — всегда враги. А Ниеншанца, Ингерманландии — как будто бы не было. Например, нигде не говорится про то, что Ниеншанц — это город Шведского королевства. Видимо, тогда возникли бы «ненужные» вопросы: «А какой может быть шведский город на территории «нашей» земли?», «Какие шведы? Это же наша земля от самого начала и до самого конца!».


Проект не оставляет широкому зрителю возможности выбора, к какой исторической общности себя относить, чье, какое прошлое — его прошлое.

Фарш невозможно провернуть назад


Это не музей. Это «исторический парк», какой-то новый формат подачи прошлого. Пусть так. Однако на 171-й маршрутке написано, что она везет в «Музей История России». Следует констатировать тот факт, что профессиональное историческое сообщество этому «музею» безнадежно проиграло. Проект, несомненно, будет востребован. Для широкого зрителя сегодня большие капвложения — это маркер подлинности, с авторитетом невозможно спорить (стоимость проекта составляет 1,7 млрд руб., источник — бюджет Петербурга — ред.). Помножьте это на несложные технические решения, понятные любому обладателю гаджетов, и вы уверенно достигнете успеха у максимально широкой аудитории.

Говорят (но официальной информации об этом найти не удалось), что существует еще и третий зал, где представлен «региональный компонент» и он будет «совсем другим» (исторический парк включает в себя два зала, рассказывающих об истории России с древних времен до современности; предполагается, что позже будет открыт третий зал, посвященный истории Петербурга — ред.). Но зритель пройдет и через те два, что открылись на Бассейной улице. И впечатление, несомненно, будет общим.


Поэтому после посещения выставки выходишь с ощущением проигрыша. То есть, что бы мы ни писали, как бы ни опровергали многочисленные ошибки — никто не будет это демонтировать. Фарш невозможно провернуть назад».

«Музей» на деньги петербуржцев

Петербургский музейно-выставочный комплекс «Россия — моя история» находится на Бассейной 32А. Он включает в себя два зала, рассказывающих об истории России с древних времен до современности. Предполагается, что также будет открыт зал истории Санкт-Петербурга. Кроме того, есть пространство для временных экспозиций, шесть лекториев, два конференц-зала, ресторан и рабочие классы. Площадь комплекса — около 15 тыс. кв. м. Стоимость строительства — 1,7 млрд руб. Проект финансируется из петербургского бюджета. Интересно, что на участке, где располагается парк «Россия — моя история», ранее планировали строить Музей блокады. Однако тогда в бюджете не нашлось на это средств, пишут СМИ.

В течение первой недели работы исторический парк, по данным комитета по культуре Петербурга, принял более 20 тыс. посетителей.

Заказчик проекта — «Центр выставочных и музейных проектов». Контракт на строительство был заключен с единственным участником конкурса московской строительной компанией «Мир», следует из материалов госзакупок. Экспозиции исторического парка «Россия — моя история» подготовлены Патриаршим советом по культуре и Фондом гуманитарных проектов, возглавляемым епископом Тихоном (Шевкуновым).

В настоящий момент по стране открыто 16 таких комплексов, еще два — строятся.



https://www.rbc.ru/spb_sz/19/12/2017/5a38de299a7947fbdda11bfa?from=regional_newsfeed

In Memoriam. Лингвист Андрей Зализняк (1925 - 2017).

Лауреат Солженицынской премии 2007 года академик Андрей Анатольевич Зализняк (фото © Алексея Касьяна)
Речь А. А. Зализняка на церемонии вручения ему литературной премии Александра Солженицына
(2007 год).
Я благодарю Александра Исаевича Солженицына и всё жюри за великую честь, которой я удостоен.
В то же время не могу не признаться, что эта награда вызывает у меня не одни только приятные чувства, но и большое смущение. А после того, что я сегодня наслушался, я несколько подавлен.
В моей жизни получилось так, что моя самая прочная и долговременная дружеская компания сложилась в школе — и с тех пор те, кто еще жив, дружески встречаются несколько раз в год вот уже больше полувека. И вот теперь мне ясно, насколько едины мы были в своем внутреннем убеждении (настолько для нас очевидном, что мы сами его не формулировали и не обсуждали), что высокие чины и почести — это нечто несовместимое с нашими юношескими идеалами, нашим самоуважением и уважением друг к другу.
Разумеется, эпоха была виновата в том, что у нас сложилось ясное сознание: вознесенные к официальной славе — все или почти — получили ее кривыми путями и не по заслугам. Мы понимали так: если лауреат Сталинской премии, то почти наверное угодливая бездарность; если академик, то нужны какие-то совершенно исключительные свидетельства, чтобы поверить, что не дутая величина и не проходимец. В нас это сидело крепко и в сущности сидит до сих пор. Поэтому никакие звания и почести не могут нам приносить того беспримесного счастья, о котором щебечут в таких случаях нынешние средства массовой информации. Если нам их все-таки по каким-то причинам дают, нам их носить неловко.
«Устарело! — говорят нам. — Теперь уже всё по-другому, теперь есть возможность награждать достойных». Хотелось бы верить. И есть уже, конечно, немало случаев, когда это несомненно так. Но чтобы уже отжил и исчез сам фундаментальный принцип, свидетельств как-то еще маловато...
А между тем наше восприятие российского мира не было пессимистическим. Мы ощущали так: наряду с насквозь фальшивой официальной иерархией существует подпольный гамбургский счет. Существуют гонимые художники, которые, конечно, лучше официальных. Существует — в самиздате — настоящая литература, которая, конечно, выше публикуемой. Существуют не получающие никакого официального признания замечательные ученые. И для того, чтобы что-то заслужить по гамбургскому счету, нужен только истинный талант, угодливости и пронырства не требуется.
Разумеется, материальные успехи определялись официальной иерархией, а не подпольной. Но мы же в соответствии с духом эпохи смотрели свысока на материальную сторону жизни. Западная формула: «Если ты умный, почему же ты бедный?» — была для нас очевидным свидетельством убогости такого типа мышления.
Ныне нам приходится расставаться с этим советским идеализмом. Для молодого поколения большой проблемы тут нет. Западная формула уже не кажется им убогой. Но нашему поколению полностью уже не перестроиться.

Мне хотелось бы сказать также несколько слов о моей упоминавшейся здесь книге про «Слово о полку Игореве». Мне иногда говорят про нее, что это патриотическое сочинение. В устах одних это похвала, в устах других — насмешка. И те и другие нередко меня называют сторонником (или даже защитником) подлинности «Слова о полку Игореве».
Я это решительно отрицаю.
Полагаю, что во мне есть некоторый патриотизм, но скорее всего такого рода, который тем, кто особенно много говорит о патриотизме, не очень понравился бы.
Мой опыт привел меня к убеждению, что если книга по такому «горячему» вопросу, как происхождение «Слова о полку Игореве», пишется из патриотических побуждений, то ее выводы на настоящих весах уже по одной этой причине весят меньше, чем хотелось бы.
Ведь у нас не математика — все аргументы не абсолютные. Так что если у исследователя имеется сильный глубинный стимул «тянуть» в определенную сторону, то специфика дела, увы, легко позволяет эту тягу реализовать — а именно, позволяет находить всё новые и новые аргументы в нужную пользу, незаметно для себя самого раздувать значимость аргументов своей стороны и минимизировать значимость противоположных аргументов.
В деле о «Слове о полку Игореве», к сожалению, львиная доля аргументации пронизана именно такими стремлениями — тем, у кого на знамени патриотизм, нужно, чтобы произведение было подлинным; тем, кто убежден в безусловной и всегдашней российской отсталости, нужно, чтобы было поддельным. И то, что получается разговор глухих, в значительной мере определяется именно этим.

Скажу то, чему мои оппоненты (равно как и часть соглашающихся) скорее всего не поверят. Но это всё же не основание для того, чтобы этого вообще не говорить.
Действительным мотивом, побудившим меня ввязаться в это трудное и запутанное дело, был отнюдь не патриотизм. У меня нет чувства, что я был бы как-то особенно доволен от того, что «Слово о полку Игореве» написано в XII веке, или огорчен от того, что в XVIII. Если я и был чем-то недоволен и огорчен, то совсем другим — ощущением слабости и второсортности нашей лингвистической науки, если она за столько времени не может поставить обоснованный диагноз лежащему перед нами тексту.
У лингвистов, казалось мне, имеются гораздо большие возможности, чем у других гуманитариев, опираться на объективные факты — на строго измеренные и расклассифицированные характеристики текста. Неужели текст не имеет совсем никаких объективных свойств, которые позволили бы отличить древность от ее имитации?
Попытка раскопать истину из-под груды противоречивых суждений в вопросе о «Слове о полку Игореве» была также в значительной мере связана с более общими размышлениями о соотношении истины и предположений в гуманитарных науках — размышлениями, порожденными моим участием в критическом обсуждении так называемой «новой хронологии» Фоменко, провозглашающей поддельность едва ли не большинства источников, на которые опирается наше знание всемирной истории.

Все мы понимаем, что в стране происходит великое моральное брожение.
Близ нас на Волоколамском шоссе, где годами нависали над людьми гигантские лозунги «Слава КПСС» и «Победа коммунизма неизбежна», недавно на рекламном щите можно было видеть исполненное столь же громадными буквами: «Всё можно купить!». Столь прицельного залпа по традиционным для России моральным ценностям я не встречал даже в самых циничных рекламах.
Вот Сцилла и Харибда, между которыми приходится искать себе моральную дорогу нынешнему российскому человеку.
Моральных, этических и интеллектуальных проблем здесь целый клубок.
По характеру моих занятий мне из них ближе всего тот аспект — пусть не самый драматичный, но всё же весьма существенный, — который касается отношения к знанию.
Вместе с яростно внушаемой нынешней рекламой агрессивно-гедонистической идеей «Возьми от жизни всё!» у множества людей, прежде всего молодежи, произошел также и заметный сдвиг в отношении к знанию и к истине.
Не хочу, однако, обобщать поспешно и чрезмерно. Всю жизнь, начиная с 25-летнего возраста (с одним не очень большим перерывом), я в той или иной мере имел дело со студентами. И это общение всегда было окрашено большим удовлетворением. Наблюдая сейчас за работой тех довольно многочисленных лингвистов, которых я в разное время видел перед собой на студенческой скамье, я чувствую, что их отношение к науке и способ действия в науке мне нравятся. И студенты, с которыми я имею дело теперь, по моему ощущению, относятся к своему делу с ничуть не меньшей отдачей и энтузиазмом, чем прежние.
Но за пределами этой близкой мне сферы я, к сожалению, ощущаю распространение взглядов и реакций, которые означают снижение в общественном сознании ценности науки вообще и гуманитарных наук в особенности.
Разумеется, в отношении гуманитарных наук губительную роль играла установка советской власти на прямую постановку этих наук на службу политической пропаганде. Результат: неверие и насмешка над официальными философами, официальными историками, официальными литературоведами. Теперь убедить общество, что в этих науках бывают выводы, не продиктованные властями предержащими или не подлаженные под их интересы, действительно очень трудно.
И напротив, всё время появляющиеся то тут, то там сенсационные заявления о том, что полностью ниспровергнуто то или иное считавшееся общепризнанным утверждение некоторой гуманитарной науки, чаще всего истории, подхватываются очень охотно, с большой готовностью. Психологической основой здесь служит мстительное удовлетворение в отношении всех лжецов и конъюнктурщиков, которые так долго навязывали нам свои заказные теории.
И надо ли говорить, сколь мало в этой ситуации люди склонны проверять эти сенсации логикой и здравым смыслом.

Мне хотелось бы высказаться в защиту двух простейших идей, которые прежде считались очевидными и даже просто банальными, а теперь звучат очень немодно:
1) Истина существует, и целью науки является ее поиск.
2) В любом обсуждаемом вопросе профессионал (если он действительно профессионал, а не просто носитель казенных титулов) в нормальном случае более прав, чем дилетант.
Им противостоят положения, ныне гораздо более модные:
1) Истины не существует, существует лишь множество мнений (или, говоря языком постмодернизма, множество текстов).
2) По любому вопросу ничье мнение не весит больше, чем мнение кого-то иного. Девочка-пятиклассница имеет мнение, что Дарвин неправ, и хороший тон состоит в том, чтобы подавать этот факт как серьезный вызов биологической науке.
Это поветрие — уже не чисто российское, оно ощущается и во всём западном мире. Но в России оно заметно усилено ситуацией постсоветского идеологического вакуума.
Источники этих ныне модных положений ясны:
действительно, существуют аспекты мироустройства, где истина скрыта и, быть может, недостижима;
действительно, бывают случаи, когда непрофессионал оказывается прав, а все профессионалы заблуждаются.
Капитальный сдвиг состоит в том, что эти ситуации воспринимаются не как редкие и исключительные, каковы они в действительности, а как всеобщие и обычные.
И огромной силы стимулом к их принятию и уверованию в них служит их психологическая выгодность. Если все мнения равноправны, то я могу сесть и немедленно отправить и мое мнение в Интернет, не затрудняя себя многолетним учением и трудоемким знакомством с тем, что уже знают по данному поводу те, кто посвятил этому долгие годы исследования.
Психологическая выгодность здесь не только для пишущего, но в не меньшей степени для значительной части читающих: сенсационное опровержение того, что еще вчера считалось общепринятой истиной, освобождает их от ощущения собственной недостаточной образованности, в один ход ставит их выше тех, кто корпел над изучением соответствующей традиционной премудрости, которая, как они теперь узнали, ничего не стоит.
От признания того, что не существует истины в некоем глубоком философском вопросе, совершается переход к тому, что не существует истины ни в чём, скажем, в том, что в 1914 году началась Первая мировая война. И вот мы уже читаем, например, что никогда не было Ивана Грозного или что Батый — это Иван Калита. И что много страшнее, прискорбно большое количество людей принимает подобные новости охотно.
А нынешние средства массовой информации, увы, оказываются первыми союзниками в распространении подобной дилетантской чепухи, потому что они говорят и пишут в первую очередь то, что должно производить впечатление на массового зрителя и слушателя и импонировать ему, — следовательно, самое броское и сенсационное, а отнюдь не самое серьезное и надежное.
Я не испытываю особого оптимизма относительно того, что вектор этого движения каким-то образом переменится и положение само собой исправится. По-видимому, те, кто осознаёт ценность истины и разлагающую силу дилетантства и шарлатанства и пытается этой силе сопротивляться, будут и дальше оказываться в трудном положении плывущих против течения. Но надежда на то, что всегда будут находиться и те, кто все-таки будет это делать
http://elementy.ru/nauchno-populyarnaya_biblioteka/430463/430464

Историк Иван Курилла. О выставке «Россия. Моя история».



Иван Курилла, профессор Европейского Университета в Санкт-Петербурге:
- Значимым событием уходящего года, я считаю, стало спешное возведение и открытие в пойме реки Царицы мультимедийной выставки на историческую тематику под громким названием «музей». В городе давно не открывались новые культурные объекты, и музей «Россия. Моя история», конечно, привлек многих волгоградцев. К сожалению, как историк, я не могу не сокрушаться, что такой дорогостоящий проект с помощью современных визуальных средств пропагандирует антинаучные взгляды на прошлое. Фактически, это пропаганда анти-западнических, анти-либеральных взглядов, превозносящая авторитарных правителей и Русскую православную церковь, причем создатели не стеснялись использовать и откровенные фальшивки (вроде цитат из Билла Клинтона, которых он никогда не говорил), и ангажированные оценки (вроде описания диссидентов, взятых из книги Н.Н.Яковлева «ЦРУ против СССР», заказанной в свое время КГБ). Аналогичные выставки открываются в этом году во многих городах России, и между организаторами, с одной стороны, и Вольным историческим обществом, с другой, уже развернулась полемика по поводу содержания этих музеев. Надеюсь, что в результате полемики авторы хотя бы уберут очевидные фальшивки, - но, честно говоря, не надеюсь, что они дадут в своих выставках слово «другой стороне», - тем, кто готов предложить другой нарратив российской истории, в котором стремление к свободе важнее монархической власти, а сотрудничество с Западом важнее конфронтации с ним.
http://vigornews.ru/obchestvo/398111_Dva_Nol_Odin_I_vosem_Volgogradskie_eksperty_ob_itogah_2017_goda.html