October 22nd, 2016

Историк Е.В. Пчёлов о несостоятельности оправдания террора Ив. Грозного ссылками на европейский опыт


Николай Васильевич Неврев, картина Опричники. (изображено убийство боярина Ивана Челяднина-Фёдорова, которого Грозный заставил одеться в царские одежды и сесть на трон, поклонился ему, а затем ударил ножом со словами: «Ты хотел занять мое место, и вот ныне ты, великий князь, наслаждайся владычеством, которого жаждал!»)

Из фейсбука Е.В. Пчёлова:

ПАМЯТНИК
«А у них негров линчуют!»
Излюбленный приёмчик оправдателей и защитников отечественных безобразий – перевод стрелок на других, этакий логический кульбит: у нас плохо, но там (где-то) ещё хуже. Ну или во всяком случае не лучше. Классический и проверенный способ – да все такие кругом были, ну и что, что он людей резал?... Иезуитство, нет, какое-то изощрённое изуверство мышления. Способ оправдания зла, как бы преуменьшения его. Мол, и порезали-то совсем немного, а уж в сравнении… А у них негров линчуют!
На самом деле это вывихнутая логика. Она порочна так же, как порочны её подзащитные, ведь оправдатели зла солидаризируются с ним. Но применяется она лишь в одном случае – когда отрицать очевидное, сам факт наличия убийств при тирании, невозможно. Ну действительно, нельзя же отрицать, что при Сталине были расстрелы, или что Иван Грозный, пусть многократно «оклеветанный» невидимыми врагами, всё-таки иногда кого-нибудь да казнил. Тогда спасение в одном – а там…, а они…, да и вообще всего этого у нас было не так уж и много… Ну, расстреляли при Сталине не несколько миллионов, а «всего лишь» 800.000. Ну, действительно, подумаешь… И бессмысленно тут говорить главное – дело ведь не только в количестве, хотя и оно ужасно!, а в качестве, в избирательности этого террора, имевшего все признаки целенаправленного геноцида, только не по этническому, а по социальному принципу.
Душегубы любят друг друга. В древних примерах они видят основания и оправдания своих злодеяний, осознаваемых ими как «необходимость». И, конечно, их не может смутить «поправка» на век – как известно, для большевиков это никогда не было препятствием, они и историю перекорёживали (и не раз) себе в угоду. Вот и Сталин – уважал Грозного. Но Сталин был откровенен. Он прямо говорил: да, казнил, да, убивал – но в этом была необходимость, и плохо (!) только, что казнил мало. Вот они, «неувядаемые» слова: «Одна из ошибок Ивана Грозного состояла в том, что он не дорезал пять крупных феодальных семейств. Если бы он эти пять боярских семейств уничтожил, то вообще не было бы Смутного времени. ...Нужно было быть ещё решительнее». Сталин дорезал. Коммунисты доделали дело Грозного: кажется, аристократии в пост-советской России почти не осталось. Впрочем, резали не только её…
С Грозным вариант "классический". Отрицать убийства бессмысленно (включая и ближайших его, последних родственников) - тогда в ход ещё в сталинский период пошло глумливое и позорное сравнение. Грозный был в XVI веке, когда:
В Англии Генрих VIII, казнивший двух жён за измену, при котором в Англии жестокими методами прошла Реформация (среди жертв Томас Мор);
Там же потом Мария Кровавая, устроившая Контрреформацию с кострами и казнившая девятидневную королеву Джейн Грей с сородичами;
И там же ещё позже Елизавета I, про которую в связи с казнью Марии Стюарт, и так всё понятно.
В Испании «мерзкий паук» Филипп II, при котором тоже сжигали еретиков и вешали голландцев, устроивших, как известно, национальную революцию.
В Швеции полоумный Эрик XIV, устроивший Стурское убийство и, в конце концов, свергнутый с престола и заточённый в тюрьму.
Ну и, наконец, в качестве апофеоза – конечно же, Варфоломеевская ночь, инициированная «чёрной королевой» Екатериной Медичи и павшая мрачной тенью на в общем-то тривиального короля Карла IX.
Теперь всякого рода подсчёты – и ура! Грозный убил меньше. А убивали кругом все.
А вот теперь, товарищи грознофилы, поговорим о другом. Грозный был в XVI веке, когда:
Во Франции был великий король эпохи Ренессанса Франциск I, много воевавший, но никого не казнивший;
Там же потом менее выдающийся и менее достойный, но тоже не особо замеченный в массовых убийствах Генрих II. Тот самый король-рыцарь, который погиб на турнире;
Там же и несколько позже «славный» король Генрих IV, ну этот и вовсе фольклорный персонаж;
В Германии (а вернее, в Священной Римской Империи Германской нации) Фердинанд I и Максимилиан II. Первый, правда, подавил пражское восстание (но восстания и вообще, как правило, давят), зато уж императорами оба были достойными;
В Венгрии два Яноша Запольяи, папа и сын, которым казнить было некогда – с турками воевали. А второй и вовсе объявил свободу вероисповедания в своём королевстве;
В Польше, которая потом Речь Посполитая, вполне себе мирный нравом Сигизмунд II Август, кажется, вообще равнодушный к религиозным распрям;
В Тоскане весьма суровые Козимо Великий и Франческо I, но всё же не серийные патологические убийцы;
В Дании Кристиан III, устроивший Реформацию без всякой резни, а потом Фредерик II, сторонник религиозной свободы и покровитель наук и искусств;
В Швеции Густав Васа до Эрика XIV и Юхан III после – тоже совсем не кровавые…
Ну, уж про создателя Нидерландов – Вильгельма Оранского и вовсе говорить не приходится. Герой – он и есть герой.
Значит, и в XVI веке можно было быть достойным монархом, без всякого террора по отношению к собственным подданным?
Ну и самое главное – до Ивана Грозного был Василий III, человек жёсткий, но не тиран-убийца, а после - так и вовсе тихий и кроткий Фёдор Иоаннович… Почему же с ними никто не сравнивает?
Дальше можно задуматься, а почему же плохие Генрих VIII, Мария Кровавая, Филипп II и Екатерина Медичи всё это творили? Борьба католиков и протестантов, борьба одной веры против другой, борьба одной части Европы против другой. Кем были убитые и замученные Иваном Грозным митрополит Филипп, князь Воротынский или Владимир старицкий – еретиками? С проповедью или оружием в руках пошедшими против «истинной» веры? Что же сравнивать принципиально разные вещи – религиозные войны, с одной стороны, и внутригосударственный террор, с другой? И какое значение имеет здесь количество жертв? Разве кто-то пытается «реабилитировать» инквизицию или Екатерину Медичи? Разве признание одного преступления во Франции и другого в России может служить оправданием для любого из них? Абсурд. Но этим абсурдом и пользуются доморощенные поклонники деспотизма.
И, последнее, на дворе XXI век. Католическая церковь, правильно поступая или неправильно, но признаёт и официально осуждает кровавые в прошлом деяния, осуществлявшиеся её именем. Не видно в Лондоне памятников Марии Кровавой, а в Париже Екатерине Медичи – там более достойные персонажи есть. И даже Филипп II ни одного памятника не получил, хотя и был личностью в высшей степени неординарной. На конях в европейских городах Генрих IV и Людовик XIV, Филипп III и Филипп IV, Козимо Великий и Карл I, Кристиан V и Вильгельм Оранский. И только у нас теперь любимый правитель товарища Сталина, «не дорезавший» несколько феодальных семейств. Что уж тут на Европу пенять?

https://www.facebook.com/eugene.pchelov/posts/1107542202628239

Как нынешняя «Литгазета» хвалит деятельность Ивана Грозного и памятник ему.



Кадр из фильма Эйзенштейна «Иван Грозный» (1 серия, 1944).

Сожалею, но вынужден был забанить моего френда в фейсбуке - публициста поляковской «Литературной газеты» Арсения Замостьянова за вот это идиотическое (другого слова, простите, не подберу) оправдание личности и деятельности Ивана Грозного и соответственно установки памятника ему в Орле.
http://lgz.ru/article/-41-6571-19-25-2016/gaagskiy-tribunal-dlya-ivana-groznogo/
Вот полюбуйтесь-ка ниже: какой-то плюрализм в одной голове. «Грозный – громадная, мятущаяся личность, замечательный писатель и музыкант, эксцентрик, грешник и богомолец.» Не хилый такой богомолец – отрешил от служения, заточил в монастыре, а потом убил тогдашнего главу Русской Церкви – митрополита Филиппа, да еще убивал иерархов, перебил кучу священников и монахов. Но об этих неприятных фактах Замостьянов в статье умалчивает.
И само название статьи дурацкое.  Какая-то «Гаага» - нарочитое оглупление своих оппонентов. «Есть и такой прокурорский довод: «Кровавая политика Ивана IV истощила страну, после Грозного наступило Смутное время». – но это вывод нескольких уважаемых историков (Костомаров, Платонов и др.). Да после были царствования, но истощение страны все больше сказывалось, хотя с ним боролись преемники Иоанна (главным образом Борис Годунов). Разорение страны благодаря политике Грозного создало условия для Смутного времени. Грозный – еще и правитель-неудачник (по итогам своей деятельности, - о хорошей первой ее половине спора нет), а не только жестокий тиран, которому нет и не может быть оправдания.
Подобные тексты, как у З.,  – суть не возражение «суду Гааги», а отречение от гуманистической традиции русской культуры, традиции осуждения грозненской тирании, освященной, в том числе, прекрасными именами историка Н.М. Карамзина и писателя А.К. Толстого.
Особенно позорно и печально, что это отречение происходит в органе писателей – на страницах «Литературной газеты».
Замостьянов просто не в ладах с элементарными историческими фактами и с историографией вопроса. Жалеет, что изображения Грозного нет на памятнике «Тысячелетия России» - «одного из величайших (!) государей».
Привычная демагогия грознофила – «подходить (к 16 в) с мерками Гаагского трибунала смешно». Конечно, смешно. Но еще более смешно в упор не видеть, что Грозный – чудовищный злодей и по нормам своего времени. 
Типичен для таких писаний и наезд Замостьянова на Н.М. Карамзина («допустил большую ошибку», «демонизировал») только за то, что он на основании большого числа источников изобразил царя Иоанна именно таким, каким он был в действительности, – извергом-тираном-убийцей, а не таким, каким его хочется видеть Замостьяновым и Поляковым, - «героем Достоевского», образом Черкасова, с плюрастической сложностью.
«Несправедливые расправы? Но этим грешны и его отец, и его великий дед, и все коллеги-современники – на Западе и на Востоке». Насчет отца и деда – явная неправда, жестокостей у них было куда поменее, а относительно «коллег» - сравнения здесь недобросовестны и спекулятивны, о чем хорошо уже написал историк Е.В. Пчелов. (см. http://igorkurl.livejournal.com/581533.html)  Сравнивать надо со своими же предшественниками и преемниками. «Коллеги» отечественного негодяя никак не оправдывают.
Замечу вообще, что  отвратительны вообще эти усилия лиц, мнящих себя культурологами, филолгами, историками, представителями интеллигенции, - не знаю, чего в них больше, конъюнктурщины или слабоумия, - по поддержанию этой грознофилии. Они просто сами себя вычеркивают из гуманитарного и культурного контекста. Это мелкотравчатое пошленькое мещанское политиканство, замешанное лишь на угодливом поклонении любому сильному мира сего, при полном и равнодушном презрении к страданиям из-за произвола этого сильного народа, самых разных людей.  

И комментарий поляковской ЛГ от редакции понятен, учитывая печально известный уровень этого издания:
«От редакции «ЛГ» поддерживает решение губернатора Орловской области Вадима Потомского об установке в Орле памятника Ивану Грозному. В своей трактовке драматических и противоречивых страниц отечественной истории губернатор оказался смелее и шире многих специалистов, экспертов и журналистов.»
Финиш.

Историк В.Б Кобрин о важности этического подхода у историка к истории.


"Здесь мы подходим к еще одной проблеме - большой и не имеющей, вероятно, однозначного решения: историк и мораль. Вправе ли историк вершить суд над людьми прошлого? Нередко возражают: в каждое время существует свое представление о морали, нельзя по одной и той же шкале ценностей судить князя XII века и современного государственно-политического деятеля. Историк прежде всего должен разобраться в мотивах и причинах действий людей прошлого, понять их обусловленность теми или иными факторами. А суд над историческим деятелем - занятие бесперспективное, обывательское, нарушающее объективность историка.
Что ж, эти возражения до какой-то степени резонны, в них есть немалая доля истины. В самом деле, А. И. Герцен в конце 50-х годов XIX века не подавал руки морскому офицеру, применявшему к матросам телесные наказания. A в XVIII веке мы вряд ли нашли бы хотя бы одного офицера или генерала и в армии и во флоте в России и в других странах (кроме, может быть, революционных армий), который бы не порол солдат и матросов. Так можем ли мы применять критерий середины XIX века к военачальникам XVIII?
А вправе ли мы требовать от Улугбека, одного из наследников Тимура, знаменитого не столько своей политической, сколько научной деятельностью, великого астронома, чтобы его поведение соответствовало тем же нормам морали, права, законности, что и у астронома, жившего, скажем, в Германии XVIII века? Поведение человека во многом обусловлено той средой, в которой он вырос, воспитанием, системой ценностей общества, в котором он живет, социальной группы, к которой он принадлежит по рождению.
И все же было бы опасным заблуждением забывать о том, что есть общечеловеческие, вечные нормы морали. Замена морали общечеловеческой - моралью классовой, "абстрактного" гуманизма - социалистическим, утверждение, что морально все то, что идет на пользу пролетариату и его диктатуре, привели к расшатыванию моральных ценностей общества, к моральному релятивизму.
Да, нередко мы можем осуждать поступки, но не тех, кто их совершал, понимать обусловленность тех или иных малопривлекательных для нас действий особенностями времени и воспитания. Но не оправдывать же под предлогом целесообразности или общей жестокости века бессудные убийства, массовые казни, агрессивные войны, измену и предательство. Иначе мы перестанем быть людьми и не будем вправе претендовать на такое же сочувствие наших далеких потомков к нам, людям жестокого XX века. Изгоняя мораль из истории, мы неизбежно изгоняем ее и из современности. Можно согласиться с Виталием Рубиным, который в 1967 году записал в своем дневнике: "...история, лишенная нравственного содержания, становится не только занятием пустым и неинтересным, но и занятием в известной степени вредным" [51]."
В.Б. Кобрин. Кому ты опасен историк?

http://vivovoco.ibmh.msk.su/VV/BOOKS/DANGER/PART_3.HTM
"Но если Соловьев резко и недвусмысленно говорил о казнях невинных людей, писал, что "не произнесет историк слово оправдания такому человеку", то многие последующие историки (например, выдающийся ученый конца XIX - начала XX века С. Ф. Платонов), за исключением, пожалуй, Василия Осиповича Ключевского, порой как бы даже бравировали своей свободой от эмоциональных и моральных оценок прошлого. Всякое привлечение в историю нравственных критериев почиталось ненаучным. Распространилось бытующее и сегодня мнение, что задача историка в том, чтобы не судить, а лишь понять людей минувших веков.
Такая позиция, на мой взгляд, противоречит самой сути истории, превращает ее в социологию прошлого, науку не о людях, а об абстрактных схемах.
Вероятно, наши человеческое достоинство и нравственное чувство были бы оскорблены, узнай мы, что через четыре века историк будет пытаться лишь "понять" гитлеровцев, не осуждая их преступлений. Так вправе ли мы отказывать в справедливости тем, кто жил и страдал за четыре века до нас? Говорят, что историю надо писать без гнева и страсти, "sine ira et studio", по выражению древних римлян. Берут даже себе в союзники Пушкина: "Добру и злу внимая равнодушно, не ведая ни жалости, ни гнева", забывая, что у Пушкина эти слова произносит не летописец Пимен, а Григорий Отрепьев. А летописец-то как раз не равнодушен, он описывает для потомков "земли родной минувшую судьбу". Да, историк, разумеется, обязан понять прошлое. Но как понять без "гнева и страсти", без сочувствия людям?"

(В.Б. Кобрин. "Иван Грозный". М., 1989.).

Еще из книги В.Б. Кобрина «Иван Грозный» (М., 1989) - о нравственном отсчете у историка, который должен быть:
"Так был ли все же какой-то смысл, и если был, то какой, во всей этой вакханалии казней, убийств, во всех этих странных, часто противоречивых извивах правительственной политики, во внезапных возвышениях и столь же внезапных падениях временщиков? Речь, разумеется, не идет о поисках оправданий для опричнины. Каковы бы ни были прогрессивные последствия опричнины (если были), все равно у историка нет морального права прощать убийство десятков тысяч ни в чем не повинных людей, амнистировать зверство. Выбросив из истории моральную оценку, мы окажемся сторонниками давно осужденного, но все еще, увы, живого тезиса: “Цель оправдывает средства”. Но такая позиция не только морально уязвима, она антинаучна, ибо, как в физике, измерение подчас меняет свойства объекта, так и в жизни цель меняется под воздействием средств. Нельзя достичь высокой цели грязными средствами."

К этому следует добавить определенный вывод, что никаких прогрессивных последствий у опричнины не было. А вот обратное этому - да.

В.Б. Кобрин о научном и гражданском подвиге академика С.Б. Веселовского.


С.Б. Веселовский.
«Главным гражданским и научным подвигом Веселовского стала его борьба против возвеличивания Ивана Грозного и его террора. Во время сталинщины, примерно с конца 30-х годов, Грозного в официальной науке рассматривали как "крупного государственного деятеля своей эпохи, верно понимавшего интересы и нужды своего народа и боровшегося за их удовлетворение", а его террор - как необходимое средство борьбы с "боярской изменой". Всякое сомнение в величии грозного царя объявлялось клеветой на патриота Русской земли. Веселовский с самого начала, когда появились только первые признаки оправдания террористической диктатуры царя Ивана, резко выступил против и продолжал борьбу до конца, даже после того, как в Постановлении ЦК ВКП(б) "О кинофильме "Большая жизнь" появился сразу ставший обязательным для цитирования восхитительный термин "прогрессивное войско опричников" [39] Два серьезных исследования по истории опричнины Веселовскому удалось опубликовать в 1940 и в начале 1946 года. Но после сентября 1946 года, когда появилось постановление ЦК, о печатании работ, в которых опричнина не восхвалялась, нечего было и думать. И тем не менее историк не прекращал своего напряженного труда. Труд этот не пропал даром: через одиннадцать лет после смерти ученого, в 1963 году, вышла в свет его книга "Исследования по истории опричнины". Ее опубликование сыграло исключительно важную роль в развитии не только исторической науки, но и общественного сознания: недаром рецензии на этот сугубо научный труд появились в литературных журналах - "Новом мире" и "Знамени". За рубежом статьей "Мифы и реальность об Иване Грозном" откликнулся в журнале "Ринашита" известный итальянский критик Витторио Страда [40].
Не надо думать, что смелость сошла с рук Веселовскому. В 1947 году вышел в свет первый том (второй том Степан Борисович не успел завершить) его фундаментального труда "Феодальное землевладение в Северо-Восточной Руси". Я уже писал, что в книге почти не было цитат из "основоположников", к тому же многие выводы были непривычны и разбивали укоренившиеся стереотипы. Вероятно, поэтому издательство снабдило книгу предисловием, в котором основное место было уделено критике автора за отступления от единственно верной теории. И все же: достаточно был удален от злобы дня предмет исследования. Так что трудно понять ту травлю Веселовского, которая развернулась в печати сразу после выхода книги, если не рассматривать ее как месть за работы по истории опричнины.
Ленинградский историк И. И. Смирнов озаглавил свою рецензию в "Вопросах истории" так: "С позиций буржуазной историографии". Даже критическое предисловие подверглось нападкам: оно, по мнению И. И. Смирнова, затушевывало "методологическую порочность книги".
Еще более был резок некто А. Кротов (мне так и не удалось выяснить, кто он такой; другие его статьи мне не попадались), который в "Литературной газете" писал, что, "критикуя методологические установки автора, составители «предисловия» не дают им острой большевистской оценки" и "расшаркиваются" перед Веселовским. "Читая книгу С. Б. Веселовского, - восклицает Кротов, - трудно поверить, что автор ее - советский ученый" [41]
От разносной критики Веселовского не спасли ни звание академика, ни даже то, что только что, в 1945 и 1946 годах, он был награжден орденами Ленина и Трудового Красного Знамени. Организаторы кампании против Веселовского добились поставленной перед ними цели: Веселовского перестали печатать. В 1948-1950 годах не вышло в свет ни одной написанной им строчки, а в 1951 году, незадолго до кончины ученого (он умер в январе 1952 года), были напечатаны подготовленные им к публикации документы по истории России XVII века...
Веселовский - лишь один, быть может, наиболее яркий, пример мужественной стойкости ученого. Но были и другие.
Вспоминаю один эпизод из своего детства. Это было во время войны. Я занимался тогда в историческом кружке Московского дома пионеров, где руководителем был замечательный педагог Александр Феоктистович Родин (подробнее о нем - несколько ниже). Как-то Александр Феоктистович пригласил к нам Сергея Константиновича Богоявленского, одного из старейших наших архивистов, члена-корреспондента АН СССР. С. К. Богоявленский выглядел уже не просто старым, а дряхлым, говорил тихо и без особого блеска. Не помню уж почему, но зашел разговор об Иване Грозном, и я, начитавшийся панегириков этому царю, стал хвалить опричнину. "Но ведь опричнина - это террор", - с латинским семинарским ударением на первом слоге возразил С. К. Думаю, ударение было не случайным: ведь по латыни terror - ужас. "Ну и что?" - подумал ученик советской школы, бодро отвечавший на уроках и о прогрессивном якобинском терроре, и о красном терроре времен гражданской войны, читавший в газетах о том, что врагов народа надо уничтожать, как бешеных собак. Точно не помню, видимо, примерно так я защищал опричнину. "Но ведь это террор", - снова повторил Богоявленский, уверенный, что ужас нельзя одобрять. Нет, я не понял тогда старого ученого. Но сегодня я восхищаюсь его мужеством.
Один из коллег рассказывал мне, как в первом послевоенном году, в 1946-м, профессор историко-архивного института Павел Петрович Смирнов так говорил со студентами об Иване Грозном, что они холодели от ужаса: не перед деяниями царя, а перед возможной судьбой профессора. Мало того, что было опасно осуждать "великого патриота", но параллели были слишком очевидны. Я никогда не видел П. П. Смирнова, знаю его только по работам. Уверен, что он был смелым и честным человеком. Одно из свидетельств тому - его книга "Посадские люди и их классовая борьба". Только ее название - дань времени и моде. А содержание? В то время, когда всю историю пытались свести к резко выраженному классовому антагонизму, П. П. Смирнов совершенно спокойно писал об "одиначестве", союзе между посадскими людьми и боярами во время московских мятежей - городских восстаний XVII века. "
В.Б. Кобрин. Кому ты опасен, историк?
http://vivovoco.ibmh.msk.su/VV/BOOKS/DANGER/PART_3.HTM

Немного из труда историка В.Б. Кобрина о том, кому в Орле недавно поставили памятник.



«Опричники в доме опального боярина», художник А. Новоскольцев
Вот еще царь юный первой половины, - лучшей, - своего правления.
"А в начале июня 1547 года молодой царь вновь продемонстрировал свой крутой характер. 70 самых почтенных, самых уважаемых псковичей приехали в подмосковное село Остров к царю Ивану с жалобой на злоупотребления наместника - князя Ивана Ивановича Турунтая-Пронского. Царь пришел в негодование: как смеют простые «посадские мужики» бить челом на князя! Псковская летопись рассказывает, что царь псковичей «бесчествовал, обливаючи вином горячим (спиртом. - В. К.), палил бороды и волосы да свечею зажигал, и повелел их покласти нагых по земли». Представим себе эту отвратительную сцену: 17-летний юнец в царском венце не просто строго наказывает ослушников, а жестоко, садистски издевается над почтенными стариками. Кстати, этот эпизод - одно из доказательств ошибочности распространенной легенды о том, что Иван IV ненавидел знать и стремился возвышать людей низкого происхождения. На самом деле он был аристократом до мозга костей. Но об этом впереди. "

В.Б. Кобрин. Иван Грозный. М., 1989.

"Но опричные пиры были далеки от идеального монашеского аскетизма (впрочем, не так уж часто посещавшего и настоящие монастыри). Описавшие опричный “монастырь” служившие в опричнине ливонские дворяне Иоганн Таубе и Элерт Крузе сообщают: “...каждому подается еда и питье, очень дорогое и состоящее из вина и меда”. Попойки сменялись долгими и изнурительными богослужениями, подчас ночными. Таубе и Крузе рассказывают, что время, которое царь Иван проводил за церковной службой, вовсе не было потрачено даром: “Все, что ему приходило в голову, одного убить, другого сжечь, приказывает он в церкви”.
Между пиром и церковной службой царь ходил в застенок. “И есть свидетельство, - пишут те же авторы, - что никогда не выглядит он более веселым и не беседует более весело, чем тогда, когда он присутствует при мучениях и пытках до восьми часов”.
(В.Б. Кобрин. Иван Грозный. ).



Еще из книги В.Б. Кобрина «Иван Грозный» как будто специально для «державных» недорослей с их «памятником»:
«Царь Иван предложил митрополичий престол, казалось бы, на редкость удачному кандидату: казанскому архиепископу Герману Полеву. Он постригся в монахи в Иосифо-Волоколамском монастыре, цитадели воинствующих церковников, поддерживавших во всем государя всея Руси. Недаром именно этот монастырь был семейной усыпальницей знаменитого опричного палача Малюты Скуратова. Отец Германа, монах того же монастыря “старец Филофей”, вместе с Германом вел следствие по делу еретика-вольнодумца Матвея Башкина. Герман даже лично конвоировал осужденного в монастырскую тюрьму. Дальние родственники Германа служили в опричнине.
Но суровый в вопросах “чистоты веры”, Герман тем не менее оказался мужественным противником беззаконного насилия. Еще не утвержденный, только-только назначенный царем на высокий пост, он уже стал поучать царя, угрожая страшным судом за казни невинных людей. Возмущенные опричники напомнили царю о Сильвестре и Адашеве, предупреждали, что его ждет “неволя” от епископа, “еще горшая”, чем от руководителей Избранной рады. Да царю и самому не захотелось иметь дело со строптивым митрополитом. По словам Курбского, Иван IV заявил Герману: “Еще... и на митрополию не возведен еси, а "уже мя неволею обвязуешь!” Герман был отправлен обратно в Казань, а примерно через два года его казнили. …
Царь Иван был не просто жестоким правителем, по и садистом, находившим наслаждение в убийствах и мучениях своих жертв. Гибли не только те, кого он сам считал (или делал вид, что считал) опасными заговорщиками. Иногда можно было поплатиться жизнью за малейшую неосторожность. По словам Шлихтинга, “скажет ли при дворе кто-нибудь громко или тихо, буркнет что-нибудь, посмеется или поморщится, станет веселым или печальным, сейчас же возникнет обвинение, что ты заодно с врагами или замышляешь против него (Ивана IV, - В. К.) что-либо преступное”. Иногда царь убивал людей в шутку. Так, однажды, развеселившись за столом, он облил горячими щами одного опричника. Увидев, как он мучается от ожогов, царь “пожалел” своего подданного и всадил в него нож. Пир продолжался.»