August 13th, 2016

In Memoriam. Дочь Хрущева, журналист Рада Аджубей (1929 - 2016).

Дочь Хрущева Рада Аджубей: биография, фото

Рада Аджубей — средняя дочь Первого секретаря ЦК КПСС Н. С. Хрущёва. Получив прекрасное воспитание и образование, она более полувека работала в издании «Наука и жизнь». Сегодня Рада Никитична находится на заслуженном отдыхе. Несмотря на преклонный возраст, 87-летняя женщина с охотой делится воспоминаниями о своей жизни с журналистами.

рада аджубей







Родители Рады

Аджубей Рада Никитична (в девичестве — Хрущёва) появилась на свет в 1929 году в номенклатурной семье. Её отцом был Никита Сергеевич Хрущёв, который в то время занимал пост секретаря парткома в Промышленной академии в Москве. Впоследствии он трудился в должности Первого секретаря Киевского обкома ВКП(б), Первого секретаря ЦК КП Украины, Первого секретаря Московского обкома ВКП(б). В 1953-1964 годах отец Рады был Первым секретарём ЦК КПСС, а по существу — главным человеком в государстве. Мама девочки — Нина Петровна Кухарчук — на момент знакомства с Хрущёвым работала учителем политэкономии в партийной школе города Юзовки (ныне — Донецка). Свадьбу в кругу семьи родители Рады Никитичны сыграли в 1924 году, однако официально свой брак они зарегистрировали только в 1965-м.

Братья и сёстры

Кроме Рады у Нины Петровны и Никиты Сергеевича было ещё двое детей. В 1935 г. у супругов родился сын Сергей, а в 1937 г. — дочь Елена. До Кухарчук Хрущёв был женат на Ефросинье Писаревой, скончавшейся в 1920 года от тифа. От брака с ней у него росли сын Леонид и дочь Юлия. Таким образом, у Рады было 2 брата и 2 сестры. Сергей Хрущёв стал инженером, занимался кибернетикой и ракетостроением, после распада Союза эмигрировал в США, где получил звание профессора Брауновского университета

Младшая сестра Рады Никитичны Лена выбрала профессию юриста, работала в Московском уголовном розыске, умерла в 37-летнем возрасте. Сводный брат Леонид был военным лётчиком, погиб в воздушном бою под Калугой в 1943 г. Старшая сестра Рады по отцу Юлия выбрала родом своей деятельности журналистику, но, разочаровавшись в профессии, стала работать заведующей литературным отделом в театре имени Ермоловой.

рада аджубей фото

Детские годы, учёба в школе

Как же сложилась судьба средней дочери Хрущёва? Рада Аджубей, биография которой будет описана в этой публикации, появилась на свет в тот период, когда её отец начал делать стремительную политическую карьеру. Несмотря на постоянную занятость на работе, Никита Сергеевич находил время на общение с семьёй. Вскоре после рождения Рады Хрущёва перевели в Москву. Семья будущего генсека СССР поселилась сначала в общежитии на Покровке, а затем — в отдельной квартире правительственного дома на Набережной улице. Выходные дни Рада часто проводила с родителями на базе отдыха в Огарёво, где собирались семьи многих партработников. Её лучшими подругами детства были дочери Булганина и Маленкова Вера и Воля.

Дочь Хрущёва Рада Аджубей росла самостоятельной девочкой. Её мама занимала должность заведующей партийным кабинетом на Московском радиоламповом заводе и часто находилась на рабочем месте с раннего утра до позднего вечера. Она продолжала трудиться даже после рождения сына Сергея. Ушла с работы Нина Петровна только в 1937 г., родив младшую дочь Лену. Девочка появилась на свет очень слабенькой и требовала к себе повышенного внимания. Заботясь о ней, супруга Хрущёва не могла уделять достаточно времени остальным детям. Пока Рада была маленькой, за ней присматривала её сводная сестра Юлия. Став старше, она оказалась полностью предоставленной себе. Рада ходила в номенклатурную школу, расположенную в Арбатских переулках. В одном классе с ней учился младший сын члена Политбюро ЦК КПСС Анастаса Микояна Серго. Учебное заведение девочке очень нравилось, она с удовольствием его посещала, хорошо училась. После того как Никиту Сергеевича назначили Первым секретарём ЦК КПУ, Рада перевелась в киевскую школу, которую впоследствии и окончила с золотой медалью.

рада аджубей биография







Рада не была окружена в детстве роскошью. Несмотря на высокое положение Хрущёва, его домочадцы жили достаточно скромно. Они не питались деликатесами, не ездили на дорогих автомобилях, а вся мебель в квартире, которую занимало семейство Никиты Сергеевича, была казённой и имела бирки с инвентарными номерами. Нина Петровна предпочитала добираться на работу на трамвае, и многие её сослуживцы даже не догадывались, что она является супругой Хрущёва. Вести хозяйство ей помогала домработница, которая сбежала из деревни и, не имея собственного жилья, спала у своих хозяев в коридоре на сундуке.

Поступление в МГУ

После окончания школы в 1947 году приехала в Москву поступать в МГУ Рада Никитична Аджубей. Биография её содержит факты, доказывающие, что влиятельный отец не оказывал ей никакой помощи при поступлении в университет. Рада отличалась несвойственной для её возраста самостоятельностью и решила выбирать будущую профессию без наставлений родителей. Она мечтала стать журналисткой, однако в МГУ не было факультета, готовящего таких специалистов. Тогда девушка, которая с детства питала слабость к литературе, выбрала филологический факультет. Однако Раде Никитичне несказанно повезло: поступив на филфак, она узнала, что на его базе открылось новое отделение журналистики. Недолго думая, дочь Хрущёва перевелась на него и приступила к освоению профессии корреспондента. Окончила МГУ девушка в 1952 году

дочь хрущёва рада аджубей







Замужество, рождение детей

В 1949 г., сразу после второго курса, Рада вышла замуж за своего однокурсника Алексея Ивановича Аджубея. Никита Сергеевич и Нина Петровна считали, что их дочери рано заводить семью, однако противиться её желанию не стали. Свадьба у дочки Хрущёва была чисто студенческой: вместо ресторана молодые люди гуляли на даче у приятеля жениха, а столы накрыли прямо во дворе. В 1952 году Рада Аджубей подарила своему мужу первенца Никиту. В 1954-м у пары родился сын Алексей, а в 1959-м — Иван.

Отношения Аджубея с влиятельным тестем складывались отлично. В 1950 г. Никита Сергеевич помог зятю устроиться стажёром в спортивный отдел всесоюзной газеты «Комсомольская правда», а уже через несколько лет Алексей Иванович был назначен её главным редактором. В 1959 г. супруг Рады Никитичны возглавил редакцию газеты «Известия», в 1961 г. стал членом ЦК КПСС. После того как в 1964 г. Хрущёв был отстранён от власти, Аджубей лишился всех высоких постов. Его местом работы стал отдел публицистики в журнале «Советский Союз».

рада никитична аджубей биография

Карьера

Окончив МГУ и родив первого сына, Рада Никитична Хрущёва-Аджубей пришла работать в журнал «Наука и жизнь» на должность заведующей отделом медицины и биологии. В 1956 г. ее назначили заместителем главного редактора этого издания. На своем посту она проработала до самого выхода на заслуженный отдых в 2004 году. После того как Хрущёва сняли с должности, Рада Никитична смогла удержаться в заместителях редактора. Среди коллег она пользовалась большим авторитетом и была у себя на работе фактическим руководителем. При ней «Наука и жизнь» из скучного второсортного издания превратилась в один из самых интересных и читаемых журналов в Советском Союзе.

Заграничные поездки

В период правления Хрущёва Раде Аджубей неоднократно удавалось выезжать за пределы Советского Союза. Никита Сергеевич первым в истории СССР стал брать жену и детей в свои заграничные командировки. Самой запоминающейся стала поездка в Вашингтон и Нью-Йорк, где её отец находился с длительным рабочим визитом. В США Рада бывала и с мужем, который тоже ездил в командировки за границу. Во время одного из таких визитов чету Аджубеев пригласили в Белый дом, где дочь Хрущёва лично познакомилась с Джоном Кеннеди и его супругой Жаклин.

рада никитична хрущёва аджубей

Жизнь Рады Никитичны сегодня

Рада Аджубей, фото которой представлены в этой статье, жила с Алексеем Ивановичем до самой его смерти в 1993 году. Их семейный союз, который многие считали браком по расчёту и пророчили ему быстрый распад, оказался на удивление крепким. Супругам удалось прожить душа в душу 44 года и вырастить троих сыновей. Сегодня Рада Никитична находится на пенсии. Из-за преклонного возраста она редко появляется на людях. Основную часть времени дочь Хрущёва посвящает приведению в порядок семейных архивов, в которых собралось множество интересных документов и фотографий. Она совершенно не интересуется политикой и старается не терять связи с младшим братом Сергеем, который постоянно живёт в США.

http://fb.ru/article/251708/doch-hruscheva-rada-adjubey-biografiya-foto

In Memoriam. Скульптор Эрнст Неизвестный (1925-2016).


Неизвестный Эрнст Иосифович
Неизвестный Эрнст Иосифович

Неизвестный Эрнст Иосифович
9 апреля 1925 год







История жизни


Неизвестный родился в Свердловске 9 апреля 1925 года. Мать назвала его Эриком. И лишь в 1941 году перед самой войной, получая паспорт, он записал свое полное имя - Эрнст. Дед его был купцом, отец - белым офицером, адъютантом Антонова. Позднее он был детским врачом, отоларингологом, работал и как хирург. Когда пришли красные, то должны были расстрелять деда и отца. Но бабка вспомнила, что дед тайно печатал в своей типографии коммунистические брошюры. Тогда она нашла эти документы и предъявила большевикам. Никого не расстреляли.
Его мать - баронесса Белла Дижур, чистокровная еврейка, христианка, в середине девяностых еще была жива и публиковала свои стихи в одной из нью-йоркских газет.
Эрнст еще мальчиком имел репутацию отъявленного хулигана. Приписав себе лишний год, уже в семнадцать лет, Эрнст окончил военное училище - ускоренный выпуск. Там, на войне, лейтенант Неизвестный получил расстрельный приговор трибунала, замененный штрафбатом. И там же, на Великой Отечественной, он получил несколько боевых наград и ранений. Одно из них было тяжелейшим три межпозвоночных диска выбито, семь ушиваний диафрагмы, полное ушивание легких, открытый пневмоторакс… Спас Неизвестного гениальный русский врач, имени которого он так и не узнал, - это было в полевом госпитале. После войны бывший офицер три года ходил на костылях, с перебитым позвоночником, кололся морфием, борясь со страшными болями, даже стал заикаться.
Потом Неизвестный учился в Академии художеств в Риге и в московском Институте имени Сурикова. Параллельно с этими занятиями он слушал лекции на философском факультете МГУ.
Получив диплом в 1954 году, он уже через год становится членом Союза художников СССР, а чуть позже - лауреатом VI Всемирного фестиваля молодежи и студентов в Москве за скульптуру «Нет ядерной войне!». Уже в то время проявилось его тяготение к «большому стилю» - подчеркнутая пафосность и яркая мифологичность каждой скульптуры.
В 1957 году Неизвестный исполняет статую, ставшую известной - «Мертвый солдат». Это лежащая фигура с почти истлевшим лицом, огромным отверстием в груди и закостеневшей, вытянутой вперед и все еще судорожно сжатой в кулак рукой - человека, последним жестом еще символизирующего борьбу, движение вперед.
Далее он создает образы, резко отличные от привычной станковой скульптуры тех лет, - «Самоубийца» (1958), «Адам» (1962-1963), «Усилие» (1962), «Механический человек» (1961-1962), «Двухголовый гигант с яйцом» (1963), фигура сидящей женщины с человеческим зародышем в утробе (1961).
В 1962 году на выставке, посвященной тридцатилетию МОСХа, Неизвестный совершенно сознательно согласился быть экскурсоводом Н.С. Хрущева. В своем праве на первенство в искусстве он не сомневался. А смелости ему всегда хватало. Однако результат встречи не оправдал его надежды.
Несколько лет его не выставляли. Но после снятия Хрущева временная опала закончилась Неизвестный начал выезжать за границу и получать серьезные государственные заказы. Он создал, например, в 1966 году декоративный рельеф «Прометей» для пионерского лагеря «Артек» длиной 150 метров. Правда, никаких премий ему не присуждали. Тем не менее его известность в Европе и США постепенно росла, его работы начали закупать коллекционеры. Да и выставки, которые проводились в небольших залах научно-исследовательских институтов, становились событием.
«Возвращаясь же к произведениям 60-х годов, хочется сказать еще о двух из них, - пишет Н.В. Воронов. - Это, во-первых, «Орфей» (1962-1964). Песня одиночества. Мускулистый человек на коленях, прижавший одну согнутую в локте руку к запрокинутой голове в жесте какого-то невыразимого горя, безысходности и тоски, а другой разрывающего себе грудь. Тема человеческого страдания, отчаяния здесь выражена с какой-то почти невозможной силой. Деформация, утрированность, преувеличения - все здесь работает на образ, и разорванная грудь кровавым криком вопит об одиночестве, о невозможности существования в этом подземелье жизни без веры, без любви, без надежды. Мне представляется, что это одна из самых сильных вещей Неизвестного 60-х годов, может быть, менее философская, обращенная больше к нашему чувству, к непосредственному восприятию. Наверное, менее диалогическая по сравнению с другими произведениями, более близкая к привычному представлению о реализме, но тем не менее одна из самых выразительных.
И вторая - «Пророк» (1962-1966). Это своего рода пластическая иллюстрация к собственным мыслям Неизвестного, высказанным в те же годы. Он писал «Cамым любимым моим произведением остается стихотворение Пушкина «Пророк», а самым лучшим скульптором, которого я знаю, пожалуй, шестикрылый серафим из того же стихотворения».
В 1971 году Неизвестный победил на конкурсе проектов памятника в честь открытия Асуанской плотины в Египте - с монументом «Дружба народов», высотой 87 метров. Другими крупными работами в первой половине семидесятых стали - восьмиметровый монумент «Сердце Христа» для монастыря в Польше (1973-1975) и декоративный рельеф для Московского института электроники и технологии в 970 метров (1974).

1974 год стал своеобразным рубежом в его творчестве скульптор создал памятник на могиле Хрущева, ставший его последней крупной работой, установленной на родине до эмиграции.
«Этот надгробный памятник, - отмечает Н. В. Воронов, - быстро стал популярным, ибо в концентрированной художественной форме передавал суть деятельности и воззрений Хрущева. На небольшом возвышении в несколько необычной мощной мраморной раме стояла удивительно похожая бронзовая позолоченная голова Никиты Сергеевича, причем вылепленная просто и человечно, отнюдь не с тем налетом «вождизма», к которому мы привыкли на многочисленных памятниках великим людям, стоящим чуть ли не в каждом городе. Особый смысл в окружающих эту голову мраморных блоках. Своеобразная рама была выполнена так, что одна ее половина была белой, а другая - черной…»
Скульптор не хотел эмигрировать. Но ему не давали работы в СССР, не пускали работать на Запад. С начала шестидесятых годов и до своего отъезда скульптор создал более 850 скульптур - это циклы «Странные рождения», «Кентавры», «Строительство человека», «Распятия», «Маски» и другие.
На свои скульптуры Неизвестный тратил почти все деньги, которые он зарабатывал, работая каменщиком или восстанавливая и реставрируя рельефы разрушенного храма Христа Спасителя, находящиеся в Донском монастыре.
Из его 850 скульптур у него закупили только 4! Против него возбуждались уголовные дела, его обвиняли в валютных махинациях, в шпионаже. Более того, Неизвестного постоянно встречали на улице странные люди и избивали, ломали ребра, пальцы, нос. 67 раз подавал Неизвестный заявление, чтоб его отпустили на Запад строить с Нимейером. Не пускали. И тогда он решает вообще уехать из России - 10 марта 1976 года скульптор покинул родину.
Когда Неизвестный оказался в Европе, канцлер Крайский выдал ему австрийский паспорт, правительство отдало одну из лучших в стране студий. Но скульптор перебирается из Австрии в Швейцарию к Паулю Сахару (Шоненберту), одному из богатейших людей мира. Тот купил скульптору казарму в Базеле под новую студию. Его жена Майя Сахар, тоже скульптор, боготворила Неизвестного. Она отдала ему свою студию со всеми инструментами, со всей библиотекой.
«К этим людям, - говорит Неизвестный, - шли на поклон Пикассо и Генри Мур. Встретиться с Паулем Сахаром - это было все равно, что повидаться с господом Богом. А святым Петром, открывшим райскую дверь, оказался Слава Ростропович. Слава Ростропович даже написал книгу «Спасибо, Пауль» - про то, как Пауль вывел в люди многих из сегодняшних великих. И вот я оказался перед лицом карьерного господа Бога. Но я взял и уехал, по своим соображениям. Я не выдержал жизни в доме богатого человека…..
…В 1976 году я приехал в Америку, и буквально на следующий день состоялось открытие в Кеннеди-центре моей работы - бюста Шостаковича. Были большие статьи и телепередачи. Меня взялись опекать Алекс Либерман и Энди Уорхол. С Уорхолом я очень дружил. Ему принадлежит фраза «Хрущев - средний политик эпохи Эрнста Неизвестного».
Замечательный друг Слава Ростропович, получивший за долгие годы огромный пакет социальных связей, щедрой рукой все их передал мне. Президентов, королей, крупнейших критиков, художников, политиков. Подключившись к этой светской жизни, я очень скоро понял это не для меня. Ты приходишь на «парти», тебе вручают двадцать визитных карточек, ты обязан откликнуться. Общение нарастает в геометрической прогрессии. Одинокая профессия скульптора не выдерживает таких нагрузок. Я сжег визитные карточки. Перестал общаться. В социальном плане это откинуло меня в самый низ».
Но Неизвестный добился того, что знаменитости, с которыми его познакомил Ростропович, стали приходить к нему в мастерскую как к скульптору.
До дома Неизвестного ехать от Манхэттена часа два-три. Сначала через весь Лонг-Айленд, а потом добираться на пароме. Через десять минут плавания появляется берег чистенького, ухоженного острова Шелтер, населенного ушедшими на покой миллионерами, важными молодыми людьми с дорогими манерами - и знаменитым русским скульптором. Художнику принадлежит участок площадью в один гектар и половина озера. Дом построен по проекту самого Неизвестного и соответствует его духу. К нему пристроена студия, высокий цилиндрический зал с галереей.
Когда мастер уезжал из России, жену Дину Мухину и дочь Ольгу с ним не пустили. В октябре 1995 года Неизвестный снова женился. Аня - русская, давно эмигрировала. По профессии - испанистка.
Сам Неизвестный преподавал в Гамбурге, в Гарварде, в Колумбийском университете и в Нью-Йоркском - искусство, анатомию, философию, синтез искусств. Мог стать постоянным профессором, но не захотел. Ему очень нравилось преподавать, но мешала рутинная бумажная работа. А еще отчеты, заседания... Все это отнимало слишком много драгоценного времени.
Как всегда, скульптор очень много работает в мастерской. Хотя за последние годы перенес две операции на сердце. Один раз он даже пережил клиническую смерть. Его снова спас русский доктор - Саша Шахнович.
«…Я много трачу, - говорит Неизвестный, - материал, отливка, помощники - идет омертвление огромных денег. В мой парк вложено несколько миллионов долларов - если считать одну отливку. А когда не работаю, богатею деньги не расходуются, а дают дивиденды.
По правилам, 12 экземпляров скульптуры имеют статус оригинала. Я раньше и отливал по 12. А теперь стараюсь давать минимальные тиражи - ну два, ну три экземпляра. Это повысит не стоимость, нет, но ценность работ. И это создает мне перспективу жизни, есть для чего жить - для работы. А если происходит затоваривание, психологически очень трудно работать.
На Западе же я понял, что свободу творчества дают деньги, это кровь творчества; нужно вкладывать очень много денег, чтобы создавать скульптуры».
Наряду с крупными работами Неизвестный создает произведения, относящиеся к мелкой пластике, а также многочисленные графические циклы. Важной составляющей творчества художника всегда была и книжная графика. Еще в конце шестидесятых годов он создал цикл иллюстраций к роману Ф.М. Достоевского «Преступление и наказание». Они увидели свет в серии «Литературные памятники».
Последнее десятилетие Неизвестный занимался оформлением самого популярного произведения в мире - Библии. В его иллюстрациях к «Экклезиасту» выражен сложный и противоречивый мир современного человека. Здесь нашли отражение традиции Босха и Гойи, гротескно видевших окружающую действительность и не находивших в ней светлых начал.
Мелкая пластика невольно привела Неизвестного к совершенно новому направлению в его творчестве он стал заниматься созданием ювелирных изделий. Отработанная в мелкой пластике особая утонченность движений помогла скульптору творить необычайно изящные произведения, причем он тяготеет не к украшениям, а к предметам интерьера. Тем самым он как бы продолжает основную линию творчества, направленную на познание человека и самого себя.
В 1995 году Неизвестный стал лауреатом Государственной премии России, был восстановлен в Союзе художников, получил российское гражданство. В девяностые годы скульптор не раз приезжал на историческую родину по делам. В 1995 году он открыл в Магадане памятник жертвам сталинских репрессий - семнадцатиметровую железобетонную «Маску скорби». Большую часть расходов Неизвестный взял на себя, отдав на сооружение памятника 800 тысяч долларов из своих гонораров.
В художественной галерее «Дом Нащокина» состоялась первая персональная экспозиция скульптуры, живописи и рисунка Неизвестного, проводимая в России после его эмиграции. На ней были отражены основные этапы творческого пути художника с 1966 по 1993 год.
Однако вернуться в Россию навсегда мастер не может. Его творчество связано с огромной материальной базой. Это машины, литье, студия, заводы. Начинать все снова после семидесяти - это невозможно даже ему, обладающему каким-то секретом творческого долголетия.
И все же, чем вызвана в столь солидном возрасте такая неуемная жажда творчества «Абсолютным безумием и работоспособностью», - отвечает маэстро.
И еще….. «Великих художников-атеистов не было. Дело в том, что нужно обладать некоторой скромностью. Не нужно себя считать исключительным, оторванным от полета уток, от изменения звезд, от приливов и отливов.
Единственное существо, которое вдруг возомнило, - это человек. Это не значит, что ты назначен Богом! Это глупости, Бог никого не назначает. Он принимает».
http://www.tonnel.ru/?l=gzl&uid=1001

Памяти Рады Аджубей. Интервью в книге "Пресса в обществе" (2000 г.).

АДЖУБЕЙ РАДА НИКИТИЧНА (р.1929) – журналист. Окончила факультет журналистики МГУ. В 1953 начала работать в журнале «Наука и жизнь». Заведовала отделом и одновременно поступила на биологический факультет университета. Получила вторую профессию, но место работы не меняла. С 1961 – заместитель главного редактора «Науки и жизни», курирует такие области знания, как биология, медицина, сельское хозяйство, науки о Земле, история, литература

Р.Н. Аджубей

«РЕШАЮЩИЙ ШАГ БЫЛ СДЕЛАН»

«Странное чувство облегчения овладело мной. Я еще не знал никаких подробностей, когда мне позвонила жена и передала разговор с отцом. Он сказал, что вопрос с ним решен. Подбодрил тем, что на заседании Президиума ЦК отметили рост подписки на газету "Известия" (с 400 тысяч в 1959 году до почти 9 миллионов на октябрь 1964 года) и что мне, как было сказано, "подыщут соответствующее журналистское занятие»... Я понимал, конечно, что найдется немало людей, которые расценят мое спешное увольнение по-своему: Аджубей занимал свой пост по протекции, его карьера зависела от родственных связей. Честно сказать, сам я так не думал: кое-что смог и успел сделать в журналистике»[1].

– Представляется закономерным, Рада Никитична, что первое интервью в этой книге должно быть ваше. Все, кто долгое время работал или работает в журналистике, знают, что наша пресса, как и ее влияние на людей, начали реально меняться с конца 50-х годов. Вам ближе, чем многим другим, знакома сложившаяся тогда ситуация – и в обществе, и в печати. Что ее определяло?

– Хочу предварить наш разговор неким общим посылом. Первое. Я – лицо пристрастное (хотя и стараюсь быть объективной). Ведь речь пойдет о самых близких мне людях: Хрущев Никита Сергеевич – мой отец, Аджубей Алексей Иванович – муж. Второе. Мои рассуждения – не более чем мысли по поводу, оценки – скорее эмоциональные, чем аналитические. Я не историк, не политолог, я – просто современник той далекой уже поры, свидетель...

А теперь – к теме.

Конечно, определяющим был 1956 год, ХХ съезд партии, секретный доклад Никиты Сергеевича Хрущева «О культе личности Сталина». Это, безусловно, крутой вираж в истории страны и событие, взорвавшее наше, казалось, монолитное общество изнутри. C тех пор прошло более сорока лет, что немало в масштабе человеческой жизни. В эти годы уложилось правление Л.И. Брежнева, похоронный калейдоскоп престарелых генсеков, всплеск горбачевской перестройки и годы мучительных поисков дальнейших путей развития страны и общества в русле демократии. Достаточное удаление, позволяющее оценивать события 50-х и 60-х в ретроспективе.

Вглядываясь из нашего сегодняшнего далека, я думаю, не будет преувеличением сказать, что в феврале 1956 года произошла не менее, а, может быть, даже и более значимая революция, чем та, которую мы переживаем сейчас, уже в течение десяти лет. Думаю, сегодняшним поколениям трудно во всей реальности представить, каким было тогда внутреннее состояние нашего общества, несмотря на то, что они многое знают, им открыты архивы, доступны секретные когда-то документы. А мы жили в абсолютно зажатом, регламентированном мире, где даже подумать о какой-то малейшей критике устоев, Ленина, Сталина считалось абсурдным, преступным. Я не говорю о тех, кого потом стали называть диссидентами, которые, скажем так, знали все. Я говорю о тех, которые, как я сама, не знали ничего. Мы в этом родились, выросли, верили, не задавая вопросов, – таковы были предлагаемые обстоятельства. Я думаю, таких в стране было большинство. Хотя потом, за все годы после ХХ съезда и после начала перестройки особенно, ко мне в журнал «Наука и жизнь», где я работаю заместителем главного редактора, приходило множество людей, приходили как к дочери Хрущева, единственно затем, чтобы сказать «спасибо» (не мне, конечно) за избавление от тюрьмы, от клейма «враг народа». И у меня было такое ощущение, что нет семьи, которую бы этот ужас, эти «посадки», лагеря не затронули.

А на поверхности мы были слитны, едины. Но даже я, которая жила в особой, можно сказать, исключительной, обстановке (отец с 1939 года – член Политбюро ЦК ВКП(б) – вершина партийной номенклатуры), чувствовала, как сгущается обстановка. Шел 1952-й год. Я только что закончила Московский университет, мой муж, Алексей Аджубей, уже работал в «Комсомольской правде» литсотрудником, жили мы вместе с моими родителями. В университете на наших глазах исчезали преподаватели-«космополиты», опустела квартира наших соседей по подъезду – по ленинградскому «делу» арестовали ее хозяина, Н.А. Вознесенского, члена Политбюро ЦК партии, первого заместителя Председателя Совета Министров СССР, председателя Госплана СССР. Забрали А.А. Кузнецова, секретаря ЦК, отца моей ближайшей подруги. Разразилось «дело» врачей-вредителей... И мы – уже взрослые, казалось бы, неглупые люди – верили, что вокруг враги, верили, что профессора-медики травят людей, а где-то глубоко шевелилось сомнение. Все это оседало и оседало в мозгу, давило. Было ощущение, что воздух вязкий, дышать нечем.

Ощущение – самое то слово. Тем не менее никаких вопросов я не задавала, и даже с Алешей мы на эти темы не говорили. Нараставший в обществе психоз разрядился смертью Сталина. Дышать стало легче, но принципиально вроде бы ничего не изменилось, хотя следующим потрясением после похорон вождя был арест и расстрел Берии. Это отдельная тема. Замечу только, что те, кто сегодня пытается изобразить его предтечей нашей демократии и радетелем за счастье людей, ссылаясь на букву архивных документов, активно не хотят вдуматься в те обстоятельства, понять, кем был этот преступный циник, – исходя не из сегодняшних наших взглядов, а из контекста того времени. В этом и заключается принцип историзма.

И вдруг ХХ съезд.

– И для вас это тоже было «вдруг»?

– Да, именно так. Когда спрашивают: «Вы что-то знали? Отец с вами советовался?» – у меня это вызывает улыбку. Отец ни с кем из нас не советовался и ничего дома не обсуждал. Выступление его на ХХ съезде действительно готовилось втайне, это был взрывоопасный материал – сокрушение основ.

– Что же его подтолкнуло?

– Совесть. Я глубоко в этом убеждена. Его феномен состоял в том, что, будучи выдвиженцем Сталина, безоговорочно вставшим на сторону вождя в его борьбе с оппозицией в 30-е годы, работая долгие годы под руководством Сталина на самых высоких партийных и государственных постах, он каким-то чудом сумел сохранить свои, пусть утопические, представления о справедливом обществе, с чем когда-то шел в революцию, и самое главное – совесть. Скажут, это категория не из области принятия государственных решений, не побудительный мотив для политика; есть документы, воспоминания, утверждения... Да, есть, и я знаю, что все не так просто и однозначно. Покаяние в тех условиях было несравненно более опасно, чем сегодня. Тем не менее берусь утверждать, что главным мотивом для Хрущева было: невозможность продолжать сталинский преступный курс по отношению к народу (он говорил, убеждая соратников: «Как мы в глаза людям будем смотреть?») и желание сделать жизнь человека лучше. Он, как и многие сегодняшние, считал, что знает, как этого достичь.

Уже во времена перестройки, когда открылись шлюзы и каждый день обрушивал на нас новую информацию, я узнала, что после смерти Сталина в ЦК КПСС (столь сильна была вера) к Хрущеву как к Первому секретарю окольными путями, иной раз зашитые в ватники, доходили отчаянные письма из лагерей, что еще до ХХ съезда он собирал совещание прокурорских работников и дал задания расследовать многие дела и т.д. Конечно, он многое знал. И «расстрельные списки» подписывал. При всем этом я иногда думаю про то время: сегодня, когда опубликовано столько документов, архивных материалов, исследований, статей, мы знаем больше, чем он тогда. Так сложилось, что на многих заседаниях Политбюро он не присутствовал: работал на Украине, в Москву приезжал только по вызову. О каких-то решениях его даже не извещали. Потом война. Все военные годы он провел на фронте и тоже был в стороне от той «кухни». А уже после смерти Сталина, оказавшись на вершине власти, встал перед выбором: что делать дальше?

– Иногда сейчас говорят, что значение ХХ съезда преувеличивается.

– Я могу только повторить, что, по моему убеждению, это была революция. В то время я воспринимала доклад Хрущева на ХХ съезде как естественный шаг по восстановлению справедливости. Сейчас я думаю, что это был гражданский подвиг. Посудите: сегодня, пытаясь заложить основы демократического общества, уже сколько лет мы не можем вырваться из вязкой трясины, и результат – увы! – проблематичен, непредсказуем. И если через 40 лет мы оказались столь не готовыми к этому шагу, то что говорить о времени 50-х. Тогда это был взрыв вулкана. Хотя и секретный.

Доклад у нас в стране был опубликован только в 90-е годы, даже при Горбачеве мне это сделать не удалось, несмотря на все усилия. С ним знакомили – читали вслух – на партийных и комсомольских собраниях. Я сама услышала его на комсомольском собрании биофака МГУ в 1956 году. Относительно недавно на съемках телепередачи «Старая квартира. Год 1956-й» я услышала рассказ Александра Николаевича Яковлева, работавшего в то время в отделе пропаганды ЦК. Он присутствовал на закрытом заседании, получив гостевой билет. Хрущев прочитал свой неожиданный доклад в полной, звенящей тишине. Прозвучали последние слова, сопровождаемые такой же тишиной, Хрущев сошел с трибуны. «Каждый спрашивал себя: что происходит? Боялся повернуться к соседу, посмотреть в глаза». Многие восприняли антисталинский доклад, как сейчас говорят, неоднозначно.

Отец не раз рассказывал о своей полемике с Константином Михайловичем Симоновым, человеком далеко не ретроградного толка. Во время разговора с Хрущевым тот сказал: «Знаете, Никита Сергеевич, даже машине, когда она на полной скорости идет вперед, чтобы дать задний ход, нужно сначала остановиться, переключить передачу...» Он тогда уехал из Москвы, несколько лет работал корреспондентом «Правды» в Узбекистане. Размышлял, переосмысливал. Симонов – особая статья, был близок к Сталину, числился любимцем. А сколько самых обычных людей не могли принять виновность Сталина! Рушился символ веры, в которой были воспитаны поколения. У многих на переосмысление, выработку внутренней, собственной позиции ушли годы. И как непрочны были зачастую эти едва проросшие корешки демократических тенденций, можно было наблюдать уже в начале 70-х, в брежневские времена.

Один штрих. По Большой советской энциклопедии 1971 года издания я попыталась уточнить данные по Н.А. Вознесенскому, которого упоминала выше. И была потрясена. Казалось бы, заметка как заметка – биографические данные, перечень заслуг перед Родиной, последняя фраза: «Награжден орденами Ленина». Ни слова о том, что был арестован и огульно обвинен, что погиб в тюремном застенке, где его зверски пытали. Что это, как не фальсификация истории, не оболванивание народа? А в нынешнее время приверженцы Сталина, последователи его политики и мировоззрения прорастают на нашей зыбкой политической почве, как грибы.

«...Административная система власти, созданная Сталиным, как раз и была рассчитана на непререкаемость мнений одного человека, вождя. Ушел из жизни Сталин, но Система не сдавалась. Эта Система самое великое изобретение Сталина. Она пережила потрясения ХХ съезда. Сломать ее в те годы не удалось. И кое-кто будет стоять за ее сохранение до последнего и сегодня».

Тем не менее решающий шаг был сделан. И обозначился тот перелом, который, конечно, определил дальнейшее развитие всех общественных процессов до 1964 года. Казалось, вот они, сияющие вершины, совсем близко. Но с 62-го движение стало пробуксовывать.

И вихри, вздыбившие общество, соответствовали силе взрыва. Вспомните, после ХХ съезда раскололось коммунистическое движение во всем мире, восстания в Берлине, Варшаве, Будапеште. И у нас были радикалы, призывавшие вооружить народ, выйти на улицы. Говорили о непримиримости палачей и жертв, о необходимости выявить, судить, истребить виновных. Генерал Григоренко – из того времени. Позиция отца была иной: «Понимаете, – говорил он, – мы расколем общество на два лагеря и, кроме гражданской войны и ужасов этой войны, ничего не получим».

Сегодня упреки в его адрес сыпятся со всех сторон. Правые считают, что задушил демократию, левые – что предал революцию. Мне кажется, что опыт последних десяти лет подтверждает: к цели надо двигаться постепенно, просчитывая каждый шаг. Иначе катастрофа неминуема.

Сам Хрущев в то время еще в чем-то оправдывал Сталина, что-то в нем признавал, но у него хватило мужества высказать свое отрицание сталинизма. Я повторю: он был своего рода романтиком, и мечта его была столь же простой, сколь, судя по всему, и недостижимой – построить справедливое общество.

– А справедливое общество – общество коммунистическое...

– Несомненно. Причем коммунистическое общество в рамках существовавших в 50-е годы исторических реалий. А они: разрушенное войной хозяйство, бедность, талоны на многие товары, только что отмененные продовольственные карточки, подавляющее большинство городского населения живет в коммуналках, подвалах, бараках. Вот и очерчены отправные рамки. Достойная жизнь – это: люди должны быть сыты, одеты, иметь квартиру (пусть крошечную, в пятиэтажках, но быстро, сегодня, а через двадцать лет построим для каждой семьи хорошую, удобную), вокруг больших городов – сеть пансионатов (он был против отдельных дачек), прокатные пункты автомашин, чтобы каждый мог взять машину на время и поехать когда и куда требуется. Короче, предоставить набор «социальных благ», как мы сейчас говорим своим казенным языком. Спектр этого набора зависит от обстоятельств и времени.

В первую очередь перемены коснулись села. Крестьянам выдали на руки паспорта, они перестали быть крепостными, прикрепленными к земле. А в туманной дымке будущего уже проступали агрогорода, освобождение от изнурительного труда на своей приусадебной земле, от своей коровы. Отец, родившийся в бедной безлошадной крестьянской семье, жившей в селе Калиновка Курской губернии, с детства знал, что такое каторжный крестьянский труд, и хотел облегчить крестьянину жизнь. Но ведь у нас – «хотели, как лучше, а получилось, как всегда». До сих пор его поминают недобрым словом за то, что урезал приусадебные участки, предписывал держать личный скот на общественных фермах... А ему виделись богатые мощные колхозы, благоустроенные поселки, где есть и школа, и детский сад, и клуб, а то и свой театр. Самое удивительное, что все это было – в отдельно взятых точках.

Сразу после смерти Сталина встал вопрос, как прокормить страну, – оказалось, что нет даже стратегического государственного запаса. Откуда взять зерно, хлеб? Тогда и возникла у Хрущева мысль об освоении целинных земель. Он перебирал все возможные варианты. Украина – только-только оправляется от послевоенной разрухи, Нечерноземье – требует больших и долговременных вложений. Распахать земли, отданные в севооборотах под травы, а ставку сделать на минеральные удобрения... Но быстрый, большой хлеб может дать только целина.

Вот эти проблемы он со мной обсуждал. Конечно, «обсуждал» – не то слово. Просто высказывал вслух мысли, размышлял, как выйти из положения. А я играла роль аудитории, молча поспевая рядом во время его неизменной часовой пробежки быстрым шагом перед работой. Изредка задавала вопросы или подавала реплики.

Очень важно упомянуть главнейший фактор. Мы были победителями, вышли живыми из страшной войны. В будущее смотрели с надеждой, верили, что все можем, что все в нашей стране изменится к лучшему. И действительно, вот на этой волне и именно с ХХ съезда жизнь стала меняться, и довольно существенно.

Вот отдельные, разрозненные детали.

В Москве открыли Кремль, и это было не рядовое, а знаковое событие. Казалось бы, как просто раскрыть ворота Кремля для всех. Но какие баталии выдержал Никита Сергеевич по этому поводу! Там жили члены Политбюро (он сам никогда в Кремле квартиры не имел), и тот же Ворошилов, например, говорил: ну что ты, зачем это... Но так или иначе, все утрясли и народ повалил в Кремль. Елка в Георгиевском зале, там же – студенческий бал (отец взял меня с собой), с аттракционами по всей территории Кремля.

Приоткрылся железный занавес – первые поездки за границу, только группами, под присмотром человека из «органов». Но все равно – упоительный глоток свежего воздуха. Я сама так проехала на теплоходе вокруг Европы и видела, с каким восторгом наш крупнейший специалист по средневековью входил в Собор Парижской богоматери. Он знал там каждый витраж, но видел воочию впервые. «Впервые» было многое.

– Фестиваль молодежи и студентов в 1957-м...

– Незабываемое событие. Все перевернулось. В закрытой, отгороженной от всего мира Москве и вдруг – тысячи молодых людей из всех уголков планеты. Яркие, праздничные, разноязыкие, многие одеты в национальные костюмы, танцуют, поют. Алеша был членом организационного фестивального комитета и пропадал там дни и ночи. А я стремилась на улицы, сбегая с работы, благо, редакция наша помещалась в самом центре Москвы – на Новой площади. Хотелось увидеть все, побывать всюду, – встречи, действа проходили на площадях, улицах, в концертных залах и клубах. Это было открытие мира, взаимное – и для нас, и для наших гостей. Но самое главное, оставшееся в памяти от тех дней, – это опять же восторженное ожидание будущего, осуществления надежд. Мы были молоды...

Таким было начало, первые шаги – прорыв во многих точках. А дальше – нащупывание новых путей, реформы, провалы, удачи и постепенный, к 1962–64 годам, спад. Мы с Алешей это видели, остро переживали. Особенно чувствовал груз ответственности Алеша. К этому времени он был главным редактором «Известий», членом ЦК КПСС, депутатом Верховного Совета СССР, получал огромную почту, принимал самых разных людей, которые шли главным образом со своими бедами, за помощью; работал над документами ЦК КПСС. То есть многое знал и мог представлять себе достаточно полную картину происходящего. А я не раз в эти годы ловила себя на мысли, что отец исчерпал свою программу, да он и сам не раз говорил, что нужно дать дорогу молодым. Говорил, но не сделал. Когда в октябре 1964-го Хрущева отправили на пенсию, я искренне верила, что процесс демократизации и реформирования пойдет дальше, наберет обороты. Оказалось, я была до глупости наивна.

– В 65-м еще был какой-то подъем – Мартовский пленум ЦК по селу, потом Сентябрьский, реформаторский.

– Последние всплески, отголоски прошлых лет, а не начало новых серьезных реформ. Так мне видится. Ведь и «заделы» косыгинских реформ относятся к временам Хрущева. Довольно скоро все затянула тина застоя, более того, мы активно стали разворачиваться назад, на горизонте вновь замаячил монумент Сталина.

– А когда Хрущев «делил» партию, он действительно хотел, чтобы у нас было две партии – «городская» и «сельская»?

– Как я понимаю, нет. В последние свои годы у власти он просто метался, видел: что ни предпринимается – пробуксовывает, результата нет. Я думаю, его цель была ослабить единоличную власть главного партийного начальника в области, районе. При этом он считал: если уж ты действительно занимаешься сельским хозяйством, то должен в нем что-то понимать. Для меня в этом же ряду стоит и его идея возрождения совнархозов. Совнархозы во многом себя оправдали. На местах выросли промышленные центры, появились сильные кадры, закипела жизнь, возникли, как мы сейчас говорим, новые рабочие места, укрепилась социальная сфера. Это были поиски, нащупывание возможных путей дальнейшего развития. Но все уходило в песок, усилия не давали ожидаемого результата. Окончательно исчерпала себя система? Возможно. И абсолютно точно – саботаж, едва прикрытое противодействие чиновников партийно-государственного аппарата, раздраженных и испуганных посягательством на их власть. Хрущев говорил, требовал, бушевал, а все спускалось на тормозах.

Еще раз оговорюсь, это очень разрозненные, отдельные черточки того времени. Нарисовать хотя бы отдаленно полную картину в этом интервью я, конечно, не берусь; тема требует других объемов, подготовки, знаний. Говорю о том, что видела, слышала, знала сама, что осталось в памяти. А многое, что потом, в исторической ретроспективе проявилось как важное, иногда главное, проходило мимо меня, не задевая. Рядом, но мимо. Я никогда не пыталась воздействовать на отца в момент его трагических ошибочных столкновений с писателями, художниками. Я была на первой встрече с творческой интеллигенцией. Проходила она в ста километрах от Москвы, на «дальней» сталинской даче, в Семеновском. (По иронии судьбы, в свое время Брежнев предназначил эту дачу для проживания опального пенсионера Хрущева, – с глаз долой. Но отец отказался и поселился в гораздо более скромном месте, в поселке Петрово-Дальнее в ближнем Подмосковье.) В Семеновское было приглашено множество народа. Яркий летний день, на лужайке – накрытые столы... Отец встает с бокалом вина в руке, следует длинный тост. Что он говорил, не помню, но помню свое ощущение: не так и не то. Я очень переживала за отца, волновалась. Незаметно вышла из-за стола, стала ходить взад-вперед поодаль, ко мне подошел помощник отца Владимир Семенович Лебедев, человек прогрессивный, думающий, хорошо знавший и любивший литературу, театр, живопись. И мы стали переживать вместе...

Алеша не раз пытался защищать опальные произведения, кого-то из писателей, художников, режиссеров, использовал все возможные пути – официальные и неофициальные, опирался часто на того же Лебедева, как и на многих других. Иногда удавалось, иногда нет. А о многом ни он, ни я и не слышали. Трагическая эпопея романа В. Гроссмана «Жизнь и судьба» открылась нам уже только в годы гласности. Не уверена, знал ли эту историю Хрущев.

На совести отца и гонение генетики. Эту эстафету он безоговорочно принял от Сталина. Здесь я не молчала – у меня было свое мнение, свои убеждения. Я спорила, доказывала, ссорилась, даже плела интриги (абсолютно не мой жанр) – и ничего не могла сделать.

Была и другая сторона медали. В эти же годы на волне оттепели родились новые журналы (самый известный из них – «Юность»), театр «Современник», театр на Таганке, оттуда же поэзия Евтушенко и непримиримого антихрущевца Вознесенского. А блистательные вечера поэзии в Политехническом...
Далее читать по ссылке: http://www.evartist.narod.ru/text25/003.htm