March 20th, 2016

Иосиф Бродский о Сталине («Размышления об исчадии ада», 1973).

Вот, в частности, мимо чего прошел и проходит биограф Бродского «завтровец»-«прохановец» Владимир Бондаренко, когда фантазирует о «взвешенном» (то есть оправдательном) отношении Иосифа Александровича к Сталину.

Предлагаю Вашему вниманию эссе Бродского о Сталине 1973 года с выразительным названием «Размышления об исчадии ада».

Тут можно сделать некоторые поправки в связи с тем, что мы уже знаем после того, как писались нижеприводимые сроки. Так, Сталин не был таким темным, каким Бродский его изображает. Конечно, его образование было однобоким, языков он не знал, но был весьма начитанным самоучкой, и в том, что касалось истории, тоже.

Были подсчитаны по источникам и цифры жертв сталинского террора, - тоже колоссальные, но и не те преувеличенные, что ходили тогда.

Бродский обратил внимание на то разрушительное наследие, которое Сталин оставил в человеческих душах.

Размышления поэта глубоки в этой связи.

Процитирую фрагмент:

«Он правил страной почти тридцать лет и все это время убивал. Он убивал своих соратников (что было не так уж несправедливо, ибо они сами были убийцами), и он убивал тех, кто убил этих соратников. Он убивал и жертв и их палачей. Потом он начал убивать целые категории людей — выражаясь его же языком: классы. Потом он занялся геноцидом. Количество людей, погибших в его лагерях, не поддается учету, как не поддается учету количество самих лагерей, в той же пропорции превосходящее количество лагерей Третьего Рейха, в которой СССР превосходит Германию территориально. В конце пятидесятых годов я сам работал на Дальнем Востоке и стрелял в обезумевших шатунов-медведей, привыкших питаться трупами из лагерных могил и теперь вымиравших оттого, что не могли вернуться к нормальной пище. И все это время, пока он убивал, он строил. Лагеря, больницы, электростанции, металлургические гиганты, каналы, города и т. д., включая памятники самому себе. И постепенно все смешалось в этой огромной стране. И уже стало непонятно, кто строит, а кто убивает. Непонятно стало, кого любить, а кого бояться, кто творит Зло, а кто — Добро. Оставалось прийти к заключению, что все это — одно. Жить было возможно, но жить стало бессмысленно. Вот тогда-то из нашей нравственной почвы, обильно унавоженной идеей амбивалентности всего и всех, и возникло Двоемыслие.

Говоря «Двоемыслие», я имею в виду не знаменитый феномен «говорю-одно-думаю-другое-и-наоборот». Я также не имею в виду оруэлловскую характеристику. Я имею в виду отказ от нравственной иерархии, совершенный не в пользу иной иерархии, но в пользу Ничто. Я имею в виду то состояние ума, которое характеризуется формулой «это-плохо-но-в-общем-то-это-хорошо» (и — реже — наоборот). То есть я имею в виду потерю не только абсолютного, но и относительного нравственного критерия. То есть я имею в виду не взаимное уничтожение двух основных человеческих категорий — Зла и Добра — вследствие их борьбы, но их взаимное разложение вследствие сосуществования. Говоря точнее, я имею в виду их конвергенцию. Сказать, впрочем, что процесс этот проходил совершенно осознанно, означало бы зайти слишком далеко. Когда речь идет о человеческих существах, вообще лучше уклоняться, елико возможно, от всяких обобщений, и если я это себе позволяю, то потому, что судьбы в то время были предельно обобщены. Для большинства возникновение двойной ментальное™ происходило, конечно, не на абстрактном уровне, не на уровне осмысления, но на инстинктивном уровне, на уровне точечных ощущений, догадки, приходящей во сне. Для меньшинства же, конечно, все было ясно, ибо поэт, выполнявший социальный заказ воспеть вождя, продумывал свою задачу и подбирал слова,— следовательно, выбирал. Чиновник, от отношения которого к вещам зависела его шкура, выбирал тоже. И так далее. Для того чтобы совершить этот правильный выбор и творить это конвергентное Зло (или Добро), нужен был, конечно, волевой импульс, и тут на помощь человеку приходила официальная пропаганда с ее позитивным словарем и философией правоты большинства, а если он в нее не верил,— то просто страх. То, что происходило на уровне мысли, закреплялось на уровне инстинкта, и наоборот.

Я думаю, я понимаю, как все это произошло. Когда за Добром стоит Бог, а за Злом — Дьявол, между этими понятиями существует хотя бы чисто терминологическая разница. В современном же мире за Добром и за Злом стоит примерно одно: материя. Материя, как мы знаем, собственных нравственных качеств не имеет. Иными словами, Добро столь же материально, сколь и Зло, и мы приучились рассматривать их как материальные величины. Строительство — это Добро, разрушение — это Зло. Иными словами, и Добро и Зло суть состояния камня. Тенденция к воплощению идеала, к его материализации зашла слишком далеко, а именно: к идеализации материала. Это — история Пигмалиона и Галатеи, но, с моей точки зрения, есть нечто зловещее в одушевленном камне.

Может быть, можно сказать и еще точнее. В результате секуляризации сознания, прошедшей в глобальном масштабе, от отвергнутого христианства человеку в наследство достался словарь, как пользоваться которым он не знает и всякий раз поэтому импровизирует. Абсолютные понятия дегенерировали в просто слова, ставшие объектом частной интерпретации, если не вопросом произношения. То есть в лучшем случае условными категориями. С превращением же абсолютных понятий в условные категории в наше сознание мало-помалу внедрилась идея условности нашего существования. Идея, человеческой натуре очень родственная, ибо она избавляет всех и вся от какой бы то ни было ответственности. В этом и есть причина успеха тоталитарных систем: ибо они отвечают исконной потребности человеческого рода освободиться от всякой ответственности. И тот факт, что в этот век невероятных катастроф мы не смогли найти адекватной — ибо она тоже должна была бы быть невероятной — реакции на эти катастрофы, говорит о том, что мы приблизились к реализации этой утопии.

Я полагаю, мы живем в эпоху постхристианскую. Не знаю, когда она началась. Сов. писатель Леонид Леонов предложил — в качестве подарка к одному из дней рождения Сталина — начать новое летоисчисление: со дня рождения Джугашвили. Не знаю, почему предложение это не было принято. Может, потому что Гитлер был моложе. Но дух времени он уловил правильно. Ибо оба эти исчадия Ада сделали первый шаг к осуществлению новой цели: к нравственному небытию. Убивать, чтобы строить, и строить, чтобы убивать, начали, конечно, не они, но именно они придали этому бизнесу столь гигантский размах, что затмили своих предшественников и отрезали у своих последователей — да и вообще у человеческих существ — пути к отступлению. В каком-то смысле они сожгли нравственные мосты. Умерщвление десятка-другого миллионов для человеческого восприятия есть не реальность, но условность, так же как и условной является цель этого умерщвления. Максимальная реакция, в такой ситуации возможная и (из-за инстинкта самосохранения) желаемая: шок, blank mind. Сталин и Гитлер дали первые сеансы этой терапии, но так же, как вор грабит не ради вчерашнего дня, следы их преступлений ведут в будущее.

Я не хочу рисовать апокалиптические картины; но если в будущем будут происходить убийства и вестись строительство, то конвергенция нравственных критериев плюс астрономические количества в списке жертв превратят нас и, главное, наших потомков в моральных мертвецов с христианской точки зрения и в счастливейших из смертных — с их собственной. Они, как говорил философ, окажутся по ту сторону Добра и Зла. Но — зачем же так сложно? просто по ту сторону Добра. …»

Полный текст эссе по ссылке:

http://rulibs.com/ru_zar/nonf_publicism/brodskiy/2/j4.html

In Memoriam. Правозащитник и поэт Александр Есенин-Вольпин (1924 – 2016).

О нем:

В США на 92-м году жизни скончался диссидент, советский правозащитник, поэт, философ, математик Александр Есенин-Вольпин, сын Сергея Есенина. Это "Интерфаксу" сообщили его друзья.

Есенин-Вольпин родился 12 мая 1924 г. в Ленинграде. Его отец покончил с собой, когда Александру был год. Его мать - поэт и переводчик Надежда Вольпин. В 1933 г. переехал с матерью в Москву, где окончил мехмат МГУ, после чего уехал работать в Черновцы.

В 1949 г. Есенин-Вольпин был помещен на принудительное лечение в Ленинградскую спецпсихбольницу за антисоветскую поэзию. В 1950 г. его выслали в Карагандинскую область на пять лет. Он был амнистирован в 1953 г. после смерти Сталина, а в 1959 г. его снова поместили в спецпсихбольницу - примерно на два года. В третий раз он был принудительно госпитализирован в феврале 1968 г., тогда было составлено так называемое "письмо 99" с протестом против насильственной госпитализации Есенина-Вольпина. В общей сложности он провел в ссылке, тюрьмах и психиатрических больницах шесть лет.

В 1965 г. Есенин-Вольпин организовал "Митинг гласности" - первую в послевоенном СССР публичную демонстрацию протеста. 5 декабря около 200 участников акции на Пушкинской площади потребовали гласности суда над Андреем Синявским и Юлием Даниэлем и уважения к Конституции.

В 1972 г. Есенин-Вольпин эмигрировал в США.

Есенин-Вольпин стал автором ряда фундаментальных работ в области математической логики, а также писал работы о теоретических аспектах проблемы законодательного обеспечения прав человека в СССР и правоприменительной практике в этой области. Он одним из первых в 1960-х гг. в СССР начал пропагандировать правовой подход во взаимоотношениях государства и граждан. По его идее, советские законы вполне приемлемы, но проблема заключается в отказе государства им следовать. Поэтому он считал необходимым, чтобы граждане требовали от государства соблюдения законов. Стихи он подписывал фамилией Вольпин, они распространялись через самиздат.

https://www.vedomosti.ru/politics/news/2016/03/16/633790-esenin-volpin

Александр Есенин-Вольпин

Никогда я не брал сохи,
Не касался труда ручного,
Я читаю одни стихи,
Только их — ничего другого...
Но поскольку вожди хотят,
Чтоб слова их всегда звучали,
Каждый слесарь, каждый солдат
Обучает меня морали:
«В нашем обществе все равны
И свободны — так учит Сталин.
В нашем обществе все верны
Коммунизму — так учит Сталин».
...И когда «мечту всех времен»,
Не нуждающуюся в защите,
Мне суют как святой закон
Да еще говорят: любите, —
То, хотя для меня тюрьма —
Это гибель, не просто кара,
Я кричу: «Не хочу дерьма!»
...Словно я не боюсь удара,
Словно право дразнить людей
Для меня как искусство свято,
Словно ругань моя умней
Простоватых речей солдата...
...Что ж поделаешь, раз весна —
Неизбежное время года,
И одна только цель ясна,
Неразумная цель — свобода!

31 августа 1946