December 3rd, 2011

In Memoriam. Светлана Аллилуева (1926-2011) и русофобия.

  

 
Пройдет много лет, и девочка на фотографии напишет много гневных слов про дядю в пенсне, игравшего с ней в детстве.
 
Светлана Иосифовна в пожилом возрасте

В семье, где я родилась и выросла, все было ненормальным и угнетающим, а самоубийство мамы было самым красноречивым символом безвыходности. Кремлевские стены вокруг, секретная полиция в доме, в школе, в кухне. Опустошенный, ожесточенный человек, отгородившийся стеной от старых коллег, от друзей, от близких, от всего мира, вместе со своими сообщниками превративший страну в тюрьму, где казнилось все живое и мыслящее; человек, вызывавший страх и ненависть у миллионов людей – это мой отец
Для меня постепенно все более очевидным становился не только деспотизм моего отца и то, что он создал систему кровавого террора, погубившую миллионы невинных жертв. Мне становилось также ясно, что вся система, сделавшая это возможным, была глубоко порочной, и что никто из соучастников не может избежать ответственности, сколько бы ни старался. И рухнула сверху донизу вся постройка, основанная на лжи…
Светлана Аллилуева.  Только один год.

 
 
22 ноября 2011 г. умерла Светалана Аллилуева-Питерс, женщина, которая меньше всего хотела бы, чтобы ее вспоминали как «дочь Сталина», но у историков получается именно так.
Дочь двух убийц (массового убийцы и самоубийцы), она вошла в Историю как талантливый, незаурядный человек, с удивительной судьбой и богатой событиями сложной жизнью, с многогранным и ярким характером. И, прежде всего, известность и славу (а также интерес историков) стяжала ей мемуарная тетралогия, написанная с пронзительной искренностью и  вниманием к деталям, - без ее выхода навряд ли бы интерес к ушедшей Светлане Иосифовне был бы столь велик.
Теперь все эти произведения можно найти в Интернете, - например, на Либрусеке их можно легко найти по системе поиска: 

 
20 писем другу
 
Только один год
 
Далекая музыка
 
Книга для внучек

 
 
Разумеется, у нас и сейчас найдутся (и уже находятся) свои охотники смачно плюнуть в память С.А., как дважды-эмигрантки, да еще отказавшейся от наследия столь «замечательного» отца. Так, грязно-пакостливый и на удивление мразоточивый А. Дюков не пожалел и от себя кома гадостей, чтобы швырнуть его в память покойной, обвинив последнюю ни много, ни мало как в «русофобии», «ненависти к России, русской культуре и русскому языку». И вообще не стало, оказывается, еще с начала 1970-х гг. Светланы Аллилуевой, извелась она якобы вся, осталась лишь американская-русофобская Лана Питерс (факт скорого развода с мужем не принимается при том во внимание), которая теперь и умерла. (http://a-dyukov.livejournal.com/1044542.html#comments)
Ну, не знаю, какой признак «ненависти к русскому языку» можно установить в проникновенном чтении Светланой Иосифовной стихов великого русского поэта Максимилиана Волошина в вышедшем в 2008 году документальном фильме «Светлана о Светлане» (к сожалению, в Интернете пока что доступен только небольшой 6-минутный фрагмент этого фильма на ю-тубе ). Стоит также напомнить, что среди любимых русских поэтов С.И. оставались также Борис Пастернак и Вячеслав Иванов. И можно ли всерьёз говорить о «русофобии» женщины, писавшей в 1983 году (то есть когда она уже давно была «Лана Питерс») следующее: «Откуда же пришли такие идеи  (идеи свободы – И.К,) ко мне, прожившей сорок лет в советской изоляции от внешнего мира? Безусловно, из книг, проглоченных за годы учебы, из искусства, из поэзии, из музыки, из религии, к которой я только недавно пришла, из университетского объема гуманитарных наук и, конечно же, от моих дорогих друзей из московской интеллигенции. Потому что Москва, дорогой читатель, состоит не только лишь из Кремля и из КГБ, как утверждают некоторые писатели-диссиденты перед американской и европейской публикой. Москва — как и вся остальная Россия, — не раз рождала и продолжает рождать умы необычайной глубины, души истинной духовности, которым близки идеи глубокого братства людей». («Далекая музыка»)  А в 1988 г. следующие строки: «Я считаю всех их (советских руководителей – И.К.)  равнозначными, ни один не хуже, не лучше другого. Все они продолжают дело жестокого угнетения могучего, талантливейшего народа — начатое большевистской революцией семьдесят лет тому назад. Я люблю прекрасную страну, где я родилась, и преклоняюсь перед великой русской культурой, которую не уничтожили даже все эти семьдесят лет. Советский Союз и сегодня — неистощимый источник талантов во всех областях жизни, науки, искусства — настоящих, Богом данных талантов, тех, что развиваются не в роскоши и комфорте — а именно при отсутствии таковых, в темных, тесных комнатушках советской действительности, но при необыкновенной концентрации всех сил духа, сердца и ума. Роскошь еще не отвлекает советских «будущих Платонов и быстрых разумом Ньютонов» от работы — так как роскоши там не существует. Я лишь мечтаю о том времени, когда с плеч многонационального великого народа свалится наконец тяжелое бремя ленинской партии, убийц и обманщиков, и люди наконец вздохнут свободно. Это не за горами.. Мои внучки, конечно, доживут до тех дней. Мне же остается только видеть сны в предвкушении». («Книга для внучек»).
Тема о мемуарном наследии Светланы Иосифовны на страницах этого блога будет продолжена.

In Memoriam. Светлана Аллилуева о папе-Сталине и советской/коммунистической системе.



 Он был предельно ожесточен против всего мира. Он всюду видел врагов. Это было уже патологией, это была мания преследования — от опустошения, от одиночества. «У тебя тоже бывают антисоветские высказывания» — сказал он мне совершенно серьезно и зло… Я не стала ни возражать, ни спрашивать, откуда такие сведения…
(Светлана Аллилуева о послевоенном Сталине в «20 писем другу»)
Мне всегда бывало ужасно стыдно даже от скромных «ликований» у нас в Москве, в Большом театре или на банкетах в честь семидесятилетия отца. Мне становилось страшно, что отец вот сейчас скажет что-нибудь такое, что сразу всех охладит, — я видела как его передергивает от раздражения. «Разинут рты и орут, как болваны!…» — говорил он со злостью.
(Сталин о культе собственной личности. По воспоминаниям С. Аллилуевой).

 
 
 Итак, вернемся к теме мемуаров недавно почившей Светланы Иосифовны
Конечно, ее «антисталинизм» не был последователен.
И в «20 писем» и «одном годе» содержится много ценных деталей для будущих историков о Сталине в жизни, в быту, среди его домашних. Однако в первой мемуарной книге, написанной еще на исходе хрущевского правления, весьма отчетливо звучат сочувственные интонации по отношению к ушедшему вождю, хотя вместе с тем и отсутствует тошнотворная апологетика и примитивная пропаганда его личности и деяний, чем отличаются, к примеру, воспоминания некоторых других родственников Сталина, - таких как Владимир Аллилуев, бывший муж С.И. Юрий Жданов и стремительно маразмировавший в 1990-00-е гг .приемный сын Сталина Артем Сергеев. Видимо и потому, что масштаб личности С.И. куда больше, чем у указанных персонажей, не сумевших, к сожалению для историков, создать ничего существенного в плане памяти о минувшей эпохе, кроме нескольких убогих, и, скорее всего, заказных просталинских агиток.
Но если взять «20 писем», то в них  виден мотив полуреабилитации отца по принципу «царь хороший – бояре плохие». Так настойчиво идет демонизации Берии, к которому со страниц мемуаров С.И. прорывается настоящая ненависть (никакой ненависти к Сталину в «20 письмах» нет):  «Многое из того, что творила эта гидра, пало теперь пятном на имя отца, во многом они повинны вместе, а то, что во многом Лаврентий сумел хитро провести отца, и посмеивался при этом в кулак, — для меня несомненно» «Берия все-таки не отстал, и в 1948 году, через десять лет после смерти Павлуши, его вдова отправилась в тюрьму, где наряду с прочими «шпионскими делами» ей предъявили и обвинение в отравлении мужа десять лет назад И она вместе с Анной Сергеевной, вдовой расстрелянного десять лет назад Реденса, получили каждая по десять лет одиночки, откуда их обоих освободил лишь 1954-ый год… (Берия в то время был отстранен от кураторства карательными органами и в тюрьмы никого не отправлял. Своих родственников от первой жены в тюрьмы, затем в ссылки отправил после войны сам Сталин. – И.К.).» 
Об аресте их родственника Реденса:  Я знаю лишь одно: он не смог бы додуматься до этого сам. Но если ему это хитро и тонко подсказали, если ему лукавый и льстивый человек (каковым был Берия) нашептал, что «эти люди — против», что «есть материалы, компрометирующие их», что были «опасные связи», поездки за границу и т. п., то отец мог поверить. Я еще напишу отдельно о том, как ужасно опустошен был он, как разбит духовно смертью мамы и смертью Кирова. Он перестал верить в людей; может быть, он всегда не очень-то им верил… Его можно было переубедить. Ему можно было внушить, что этот человек — не хороший, как мы думали о нем много лет, нет, он — дурной, он лишь казался хорошим, а на деле он враг, он противник, он говорил о вас дурно, и вот материалы, вот факты, X и Z «показали» на него… А уж как могли эти X и Z «показать» все, что угодно, в застенках НКВД — в это отец не вникал. Это уж было дело Берия, Ежова и прочих палачей, получивших от природы сей профессиональный дар… А уж когда отца «убеждали факты», что ранее хорошо известный ему человек, оказывается, дурной, тут с ним происходила какая-то психологическая метаморфоза. Быть может, в глубине души он и сомневался в этом, и страдал, и думал… Удивительно, до чего отец был беспомощен перед махинациями Берии. Достаточно было принести бумаги, протоколы, где N «признавал» свою вину, или другие «признавали» ее за него.» И т.д.  Именно по этой же схемы и идет вклад Светланы Иосифовны в создание мифологии (в «20 писем») о вообще-то не таком уж плохом Сталине, одураченном лукавыми и злыми подчиненными (вроде Берии).  О «деле врачей» - «Отец говорил, что не верит в их «нечестность», что этого не может быть» (однако в действительности по прямому руководству Сталина дело врачей продолжалось до самой его смерти, их пытали, били и проч. – И.К.). Сталин в «20 писем» выступает как заложник определенной системы, - то есть одновременно и как палач, и как жертва, который как бы и виноват и не виноват. «При своей всевластности он был бессилен, беспомощен против ужасающей системы, выросшей вокруг него как гигантские соты, — он не мог ни сломать ее, ни хотя бы проконтролировать». Вместе к чести С.И. надо сказать, что уже в «20 письмах» она честно признала всю преступность сталинской-советской системы: « Вредной была вся эта чудовищная система, весь этот страшный механизм. Еще, наверное, молодость спасала меня. Я ведь только теперь осознаю, чт'о это было такое, а тогда это было ясно только для взрослых, умудренных, бывалых людей. Умные люди и тогда понимали в чем дело, а не «прозрели» после XX Съезда, как это теперь некоторые утверждают».  И далее сравнивает эпоху Сталина с «временем Ивана Грозного».
Заслуга С.И. остается в том, что она осознала с годами, что дело не только в Сталине, но и в Системе, и на страницах своих мемуаров не оправдывала ни первое, ни второе:
«Политики всегда занимаются подтасовкой фактов истории в своих интересах; Сталин делал то же самое с историей партии. Но он был не одинок в этом, как был не одинок во всем, что совершила партия за свои семьдесят лет. В условиях коллективного руководства, осуществляемого Политбюро ЦК, все до единого должны подлежать моральной ответственности за все деяния партии. Коллективно была достигнута победа, коллективно организовывался и осуществлял свои расправы ГУЛАГ. Я считаю партию ответственной за все то, что приписывается сейчас одному лишь Сталину. Мое мнение разделяют многие. Это — не «защита», а историческая объективность» («Книга для внучек», 1988).
 
И в «Только один год» С.И. уже абсолютно безжалостна по отношению и к своему отцу, и к господствующей при нем системе, высказывается о них более определенно и резко. Об эволюции своих взглядов:
«Вся моя жизнь была лишь отмиранием корней, – непрочных, нереальных. Я не была привязана ни к родичам по крови, ни к Москве, где родилась и прожила всю жизнь, ни ко всему тому, что меня окружало там с детства.
Мне было сорок лет. Двадцать семь из них я жила под тяжелым прессом, а следующие четырнадцать лишь постепенно освобождалась от этого пресса. Двадцать семь лет – с 1926 по 1953 – было временем, которое историки называют «периодом сталинизма» в СССР, временем единоличного деспотизма, кровавого террора, экономических трудностей, жесточайшей войны и идеологической реакции.
После 1953 года страна начала постепенно оживать и приходить в себя. Террор, казалось, канул в прошлое. Но то, что складывалось годами как экономическая, социальная и политическая система, оказалось живучим и цепким внутри партии, и в сознании порабощенных и ослепленных миллионов.
И хотя я жила на «самой вершине пирамиды», куда меньше всего достигала правда, вся моя жизнь распалась на два таких же периода, как и жизнь всей страны: до 1953 года, и после него.
Для меня процесс освобождения от духовного плена шел своими путями, не как у других. Но он шел неуклонно, и капля за каплей правда пробивалась через гранит».
И далее Сталин разоблачается как тиран и деспот без всякой пощады, без тени снисхождения или лукавого полуоправдания:
«В семье, где я родилась и выросла, все было ненормальным и угнетающим, а самоубийство мамы было самым красноречивым символом безвыходности. Кремлевские стены вокруг, секретная полиция в доме, в школе, в кухне. Опустошенный, ожесточенный человек, отгородившийся стеной от старых коллег, от друзей, от близких, от всего мира, вместе со своими сообщниками превративший страну в тюрьму, где казнилось все живое и мыслящее; человек, вызывавший страх и ненависть у миллионов людей – это мой отец
Для меня постепенно все более очевидным становился не только деспотизм моего отца и то, что он создал систему кровавого террора, погубившую миллионы невинных жертв. Мне становилось также ясно, что вся система, сделавшая это возможным, была глубоко порочной, и что никто из соучастников не может избежать ответственности, сколько бы ни старался. И рухнула сверху донизу вся постройка, основанная на лжи.
В университете я прошла курс Исторических и социальных наук. Мы изучали марксизм всерьез, конспектировали Маркса, Энгельса, Ленина и, конечно, Сталина. От всех этих занятий я только пришла к заключению, что тот теоретический марксизм и коммунизм, который мы изучали, не имел никакого отношения к реальной жизни в СССР. Наш социализм в экономическом смысле был больше похож на государственный капитализм. В социальном же отношении это был какой-то странный гибрид: бюрократически-казарменный режим, где тайная полиция напоминала германское гестапо, а отсталое сельское хозяйство – деревню 19-го века. Ничего подобного не снилось Марксу. Прогресс был забыт. Советская Россия порвала со всем революционным, что было в ее истории и встала на привычные рельсы великодержавного империализма, заменив при этом либеральные свободы начала 20-го века террором Ивана Грозного»
Отец не только не спасал от гибели старых товарищей, но, казалось, хотел вырубить под корень все талантливое и мыслящее в партии, в армии, в искусстве, чтобы не оставалось нигде ярких фигур, способных привлечь умы и завоевать популярность
 
Эталоном извращенной истории долго еще продолжал служить «Краткий курс истории СССР», отредактированный, переделанный и дописанный отцом в 1938 году. (Первоначальный вариант был составлен группой авторов). Этот «учебник» был нужен ему прежде всего для того, чтобы навсегда выбросить из истории тех, кто ему мешал, тех, кто в самом деле основал и создал партию и осуществил революцию, – в первую очередь Троцкого, своего главного соперника. Дальше были перечеркнуты все, кто некогда был в оппозиции или был не согласен с ним. Все они были названы агентами иностранного империализма. Такой же ярлык был приклеен тем, кто даже не участвовал в оппозиции, но попал в «чистки» 1937-38 годов, – так как это самый простой и верный способ дискредитировать политических деятелей в глазах народа. А «Краткий курс» был задуман, как новый катехизис для народа на десятилетия – потому отец и переделывал его так внимательно. В переписанной им истории партии его собственная фигура превратилась в верного, постоянного друга и соратника Ленина, а никаких других крупных имен в революции читатель просто не находил. Но вот прошло уже 10 лет после «речи Хрущева», а объективная история партии и революции все еще не написана, и она не скоро будет написана в СССР…
 
Но почему же в Советской России повторился средневековый произвол, и повторил его никто иной, как «вождь мирового пролетариата»? Неужели Россия так безнадежна, что любое прогрессивное начинание превращается здесь в свою противоположность?
 И еще о коммунистической партии, в которой, разумеется, состояла:
«Пятьдесят лет партия старалась истребить все мыслящее в России, свести к нулю интеллектуальную жизнь, похоронить память о свободах, существовавших при царях, отбить вкус к политической активности у многомиллионного народа, обманутого, ослепленного, обреченного на рабский труд ради куска хлеба. Эти миллионы малограмотных тружеников были приучены веками страдать и верить в правоту «царя-батюшки», клонить голову перед ярмом и кнутом.»
С.И. вспоминает как она выступила против травли И. Эренбурга в 1954 г. за «Оттепель» и на собрании в ИМЛИ против осуждения писателей Синявского и Даниэля в 1966 г. (Андрей Донатович был и ее сослуживцем в ИМЛИ, и хорошим знакомым как в СССР, так и в период эмиграции).
И еще об отце, его исторических заслугах, о Ленине и о деятельности правящей партии:
Для меня было намного труднее освободиться от мифов и лжи, чем для любого «сталиниста». Все, что охватывает собой этот политический термин всегда было чуждо мне. Но мне было труднее поверить в то, чем действительно был мой отец для России просто потому, что это было слишком страшно для меня. И чем больше и глубже я понимала правду, тем страшнее для меня она становилась. Даже когда я уже знала многое, мне еще долго представлялось, что отец был сам жертвой системы, а не ее создателем и двигателем.
Нет, жертвами были другие, жертвами были миллионы людей – и моя мама… А он дал свое имя системе кровавой единоличной диктатуры. Он знал, что делал, он не был ни душевно больным, ни заблуждавшимся. С холодной расчетливостью утверждал он свою власть, и больше всего на свете боялся ее потерять. Поэтому первым делом всей его жизни стало устранение противников и соперников, – а потом уже все остальное. В пореволюционной России он воскресил абсолютизм, террор и тюрьмы, бюрократию и полицию, шовинизм и империалистическую внешнюю политику. В стране, где демократия в 1917 году оказалась выкидышем истории и умерла тут же после рождения – это только укрепляло его власть и славу. В Англии, Франции, Америке такая система не смогла бы возникнуть. Тоталитарные идеологии создают тоталитарные режимы – в этом смысле коммунизм ничем не отличается от фашизма.
Отец был «инструментом» идеологии, захватившей власть в октябре 1917 года. Основы однопартийной системы, террора, бесчеловечного подавления инакомыслящих были заложены Лениным. Он является истинным отцом всего того, что впоследствии до предела развил Сталин. Все попытки обелить Ленина и сделать его святым и гуманистом бесполезны: 50 лет истории страны и партии говорят другое. Сталин не изобрел и не придумал ничего оригинального. Получив в наследство от Ленина коммунистический тоталитарный режим, он стал его идеальным воплощением, наиболее закончено олицетворив собою власть без демократии, построенную на угнетении миллионов людей, где физически уцелевшие сведены до положения рабов, и лишены права творить и мыслить. В порабощенной и полузадушенной стране, опираясь на трусливую и немую клику сообщников, он создавал уже собственный вариант псевдосоциализма. И старый анекдот 20-х годов воплотился в правду: «построить социализм можно, но жить в нем – нельзя». В построении этой полутюрьмы-полуказармы и заключались «великие исторические заслуги» моего отца
С.А. о Горбачеве и «перестройке» в «Книге для внучек»:
Горбачева потребовала история, жизнь. Если не он — так кто-либо другой так же неминуемо будет проводить процесс обновления, преобразования, модернизации советской системы. Десять Горбачевых понадобится, чтобы завершить этот процесс, чтобы хотя бы поставить Советский Союз рядом с современными социал-демократиями, с их несколькими партиями, легальной оппозицией, с их свободными выборами, с их демократическими свободами. Много лет пройдет, пока Россия сможет вернуть себе опять славу «кормилицы Европы», которой она была когда-то, с ее щедрым земледелием, находившимся в руках свободных земледельцев. Но и это — придет. Уже слышны слова и обещания и на этот счет. Но дел еще не видно!.. То, что только начинается сейчас в СССР, будет расширяться и продолжаться. Неизбежен процесс истории: советский строй зашел в тупик и должен быть изменен, трансформирован, будем надеяться, — мирным путем, и не потому что «новый лидер» появился, а потому что жизнь и история этого требуют. Мои внуки и внучки доживут до тех времен, когда поездка за границу будет простым делом покупки билета, когда выйти замуж за иностранца или переехать жить в другую страну не будет больше считаться преступлением перед государством и народом. Жизнь их бабушки тогда будет казаться — из их ретроспективы — странной. Ибо им уже не надо будет бороться с теми препятствиями, которые стояли перед нами в наши времена. Будем надеяться, что страдания и унижения так называемых «дефекторов» уйдут в прошлое. Но, как и для нас, тогда тоже необходимо будет чувствовать себя интернационалистами, чтобы обнять весь мир. Будем верить, что это станет образцом мышления в СССР, где откроют, наконец, границы для свободного путешествия. Нам же приходилось бежать, терять гражданство, подвергаться нападкам пропаганды с обеих сторон, терять детей, дружбу, честное имя, все на свете…
В той же «Книге для внучек» Светлана Иосифовна, вспоминая о своей беседе с католикосом Грузии, затронула деликатную тему отношения  Сталина и религии, о которой уместно будет сказать в другой раз.   
Затем уже в конце 1990-х гг. мне странно было видеть в сотканном из бесед с родственниками Сталина, документальном фильме Пичула (автора «Маленькой Веры») некоторые уже комплиментарные песни С.И. о хорошем, добром Сталине в быту. Это все-таки противоречило тому, что она писала о нем раньше. Но не исключаю, что указанный сюжет был, как это имеет обыкновение иногда происходить, надлежащим образом порезан и перемонтирован.   
Или, может быть, дело в этом признании С.И?.:
«Моя же личная концепция состояла и состоит в том, чтобы всегда разделять Сталина на человека и на политика. Первое послужило материалом моих «Двадцати писем к другу», второе — нашло свое место в книге «Только один год». Я старалась не смешивать эти два подхода».
Трудно не признать ошибочность такого взгляда, ибо политика вполне  может вести к такому расчеловечиванию, что и от человечности человека немного остается, если вообще остается, а опасные игры в «очеловечивание» тиранов в конце концов ведут и к их политической реабилитации.
Духовные искания Светланы Иосифовны, ее отношение к  вере и религии заслуживают, наверное, отдельного сюжета и особого рассмотрения.